страницы А.Лебедева [pagez.ru]
Начало: Тексты, справочники и документы

Игумен Авраам (Рейдман)
Беседы о духовной жизни. Часть 5. О борьбе со страстями

Сегодня мне хотелось бы коснуться темы борьбы со страстями. Конечно, я не смогу полно пересказать Иоанна Лествичника или преподобного Иоанна Кассиана - великих отцов, да, наверное, это и не имеет смысла, потому что их творения лучше прочитать самостоятельно. И нет у меня намерения сказать что-то особенно новое: конечно же, я один из самых немощных, самых, может быть, неудачных учеников этих святых отцов (однако же мню, что нахожусь в числе их учеников). Поэтому ничего принципиально нового я сказать, разумеется, не могу. Но так как я сам вынужден этим заниматься и поскольку являюсь вашим современником, то, возможно, я скажу что-то интересное именно для нас - людей современных, потому что в каждое время опыт борьбы со страстями, в связи с многообразием пороков и развитием греховности, немного интерпретируется. А в принципе, по сути своей он остается тем же, каким был во времена даже не святых отцов, а святых апостолов, то есть в самые древние христианские времена, в начале Христианства.

Я говорил уже, что учение о страстях несколько условно. Например, преподобный Нил Мироточивый говорит, что страсти тьмочисленны, то есть число их бесконечно. Большинство отцов принимает классическое деление страстей на восемь главных. Некоторые считают, что их семь. Иные, еще более упрощая это деление, говорят, что основных страстей три или даже две. Но когда мы говорим о бесчисленности страстей, то перечислять их, наверное, невозможно и бессмысленно, потому что множество это порождается неисчислимым, бесконечным разнообразием страстей, сочетающихся между собой, действующих с различной силой. Я же скажу о восьми главных страстях. Начну называть их: гордость и тщеславие. Некоторые из отцов почитают эти две страсти за одну, например святитель Григорий Богослов, - он считает, что тщеславие - это только начальная стадия гордости. Далее идут уныние и печаль. Хотя в русском языке слова эти сходны по смыслу, но под печалью подразумевается несколько другое переживание, чем уныние, а именно имеется в виду скорбь о каких-либо несчастьях, болезнях и тому подобном - гонениях, оскорблениях. Поэтому печаль отличается от уныния. Следующая страсть - сребролюбие, которое иные называют любостяжанием. Это разные названия одной и той же страсти. Понятно, что когда речь идет о сребролюбии, то совсем необязательно, чтобы человек сребролюбивый собирал одно только серебро или деньги. Сребролюбие - это страсть к накоплению имущества в любом виде. И наконец, - гнев, блудная страсть и чревоугодие. Те, которые разделяют все эти немощи, пороки человеческие на три раздела, на три страсти, называют славолюбие, сребролюбие и сластолюбие. Таким образом, они считают их источниками всех других страстей. Иные же, еще более упрощая, считают, что посредством сребролюбия человек осуществляет, исполняет на деле свои страсти славолюбия и сластолюбия, и поэтому видят всего два греховных порока, от которых происходят все другие, - славолюбие и сластолюбие. Конечно, вся эта классификация не имела бы никакого значения, если бы не представляла для нас практической пользы. Не для того мы классифицируем страсти, чтобы уподобиться каким-то ученым, занимающимся исследованиями человеческой психологии, а для того, чтобы победить страсти.

Вначале, прежде чем высказывать свои мысли или приводить понравившиеся мне изречения святых отцов, так сказать усвоившиеся, близкие мне, я хочу сделать некоторое примечание. Что значит бороться со страстями? Один мой старый друг и духовный сын нашего общего духовника - отца А., ныне уже покойного, прочитав Иоанна Лествичника (мы тогда только начинали знакомиться со святоотеческими книгами), выразил желание бороться со страстями, на что отец А. ему сказал: "Если будешь со страстями бороться, то с ума сойдешь". Это не значит, что не нужно бороться со страстями, - разумеется, надо понимать тот жизненный контекст, так сказать, в котором была дана эта рекомендация. Если человек желает бороться со страстями своей собственной силой, лишь посредством самопонуждения и без сверхъестественной помощи, иначе говоря без молитвы, то, бесспорно, это будет безумным занятием и действительно окончится вполне откровенным сумасшествием. Как можно победить гордость тому, кто даже ее не видит и не понимает, в чем она состоит? И так лукавые страсти нас обманывают, что мы, не умея их различить, не имея средств для борьбы с ними, можем, конечно же, впасть в какую-то мечтательность. Нам будет казаться, что мы бежим, а мы будем спать. Как спящему человеку может присниться, что он бежит, хотя на самом деле он пребывает в самом неподвижном состоянии, так и мы можем впасть в мечтательность и думать, что боремся со страстями, побеждаем ту или иную страсть, а в действительности мы будем лишь питать свои гордость и тщеславие. Все это может привести к прелести, которая в самом крайнем, в самом последнем своем проявлении заканчивается просто умопомешательством.

В предыдущих своих беседах я говорил (и сейчас повторяться не буду) о средствах борьбы с грехом и одновременно о средствах для стяжания благодати. Сначала речь шла о вспомогательных средствах, таких, как пост, уединение, молчание, уклонение от общения с людьми, послушание, если есть опытный духовный наставник (такое примечание обязательно). И самое главное, основное средство в борьбе с грехом - это молитва, в особенности молитва Иисусова, умное делание. Никакой пост, никакое строжайшее послушание самому высокодуховному отцу, никакая образованность - в смысле знания святоотеческого предания - не смогут помочь человеку, если не будет у него этого самого главного. Тогда все прочее окажется бессмысленным и, более того, оно даже будет не настоящим. Это будет подобно тому, как дети, не знающие грамоты, читают книги. Порой, сделав умный вид, ребенок берет книгу и, перевернув ее "вверх ногами", водит глазами по странице. И он воображает, что читает, а если ему кто-то уже рассказывал содержание книги и он хорошо его запомнил (как это бывает у детей: память у них свежая, да и книги им обычно читают простые), то он говорит: "Жили-были старик со старухой". А он-то совсем не читает: книга открыта на другой странице, да и буквы "вверх ногами". Так бывает с нами тогда, когда мы не имеем этого ключа - молитвы Иисусовой, этого шифра к святоотеческому преданию, изучаем ли мы его по книгам или нас наставляет какой-то опытный подвижник. Для нас оно пребывает мертвым, кажется нам "китайской грамотой". Поэтому именно умное делание является самым необходимым, самым важным средством - если вообще можно назвать его средством, правильнее было бы назвать его самой жизнью, - для того чтобы победить страсти и стяжать благодать. Что такое страсти? Что такое добродетели? Что такое заповеди? В каком соотношении между собой находятся все эти понятия?

Человек создан Богом - Существом совершенным и по нравственности, и во всем остальном. Когда человек пал, его сущность исказилась, но не окончательно, не так, как у демонов, превратившихся в существа совершенно злые. Осталось в человеке и нечто доброе, сохранился, так сказать, добрый корень, потому что человек преступил заповедь по неведению, был обманут дьяволом. Если дьявол и демоны согрешили против Бога вполне сознательно, это был сознательный бунт против Творца, то люди согрешили в неведении, и поэтому не все их существо повредилось. Когда пришел Господь Иисус Христос и обновил человеческое естество (я говорю очень кратко, для того чтобы не отвлекаться от главной темы), Он воссоединил человека с Богом, душу человеческую с благодатью Святого Духа. Но в то же самое время Он не лишил человека свободы. И если бы мы всей душой, всем своим существом последовательно восприяли учение Христово и, подготовившись, достойно приняли бы Таинства, начиная с Крещения, то, может быть, борьба со страстями была бы и не нужна, потому что благодатью Божией они были бы изгнаны из сердца человеческого и оно было бы очищено. Но мы, приняв Таинства и очистившись, добровольно возвращаемся к прежним своим грехам, страстям, подчиняемся старым привычкам и вновь им порабощаемся. Будучи внутренне обновленными, имея власть и свободу, мы вновь добровольно покоряемся греху. Вот здесь-то и возникает необходимость бороться со страстями и противиться тому злу, которое мы иногда с удивлением обнаруживаем внутри самих себя. Как мы его обнаруживаем? Если мы не будем понуждать себя к исполнению заповедей, не будем предъявлять к себе строгие евангельские требования, то, конечно же, мы будем ошибочно полагать, что у нас все в порядке. Тот, кто удерживается от каких-то грубых, тяжких грехов, а строгих требований к себе не предъявляет, кажется сам себе вполне благоприличным, хорошим человеком. Например, он знает, что блуд творить - это плохо, а блудные помыслы считает вполне извинительной вещью, или понимает, что воровать грешно, а в том, чтобы завидовать богатым или в каком-то ином отношении благополучным людям, ничего страшного не видит. Когда же мы начинаем требовать от себя исполнения евангельских заповедей и "втискиваем" свое естество, искаженное грехом, в эти узкие врата, надеваем на себя это ярмо, порабощаем себя игу Христовых заповедей, то тут обнаруживаются наши страсти, противящиеся всему этому, они выходят наружу, объявляются. Поэтому часто бывает, что человек внимательный чувствует себя великим грешником, а рассеянный кажется самому себе хорошим. Эти обнаруживающиеся при понуждении себя к добру отклонения и называются страстями. Еще раз скажу, что большинство отцов разделяет их на восемь главных условно, для удобства.

Евангельские заповеди не являются чем-то совершенно чуждым для нас, навязанным извне. Они, в понимании Православной Церкви, по мысли святых отцов, возобновляют в человеке ту добродетель, которая была дарована ему Богом при сотворении, и потому естественно воспринимаются совестью. Если бы человек прислушивался к своей совести и беспрекословно, искренно повиновался ей, то заповеди были бы и не нужны, он жил бы только по законам совести, которые полностью соответствуют тому, чему учат заповеди Божии. Если нам кажется, что какой-то магометанин, или атеист, или убежденный коммунист, совершая преступление с точки зрения Христианства, при этом следует своей совести, то мы просто не понимаем, что иное дело - совесть, и иное дело - стыд, иное дело - совесть естественная, и иное дело - совесть, искаженная каким-нибудь неправильным учением. Поэтому если бы магометанин всегда действовал по совести, то он бы в иные моменты чувствовал, что она противоречит тому, чему учил лжепророк Магомет. Также и коммунист, наверно, весьма часто обнаруживал бы, что совесть его не соглашается с тем, что предписывает, скажем, моральный кодекс строителя коммунизма или с тем, что говорили Маркс, Энгельс и прочие о классовой борьбе. Не нужно путать совесть и стыд. В Православном Христианстве описанного противоречия нет. Конечно, надо было бы долго об этом говорить и, может быть, доказывать (я, наверное, к тому не готов), но для нас, православных христиан, это уже как аксиома, мы без сомнений принимаем это, верим в это. Добродетель естественно присуща нашей душе, совесть также является естественным проявлением душевной жизни. Евангельские заповеди оживляют совесть, их исполнение воскрешает ту добродетель, которая была дарована нам Богом при сотворении и которая возобновлена Святым Крещением. Нужно помнить, что без Святых Таинств исполнить заповеди невозможно, у нас просто нет для этого сил. Собственных сил у нас нет, но, будучи крещенными и участвуя в прочих Таинствах Православной Церкви, мы получаем некоторую возможность, дарованную нам Богом, возможность благодатную, богодарованную. Если же мы Церковные Таинства не приняли, то как бы мы ни изучали Добротолюбие, как бы ни были искусны и рассудительны, как нам кажется, в духовной жизни, но без помощи Божией - а в таком случае ее у нас нет - мы не сможем, так сказать, прыгнуть выше головы, не сможем сами себя за волосы вытянуть из болота. В то же самое время очень важен момент, о котором говорит преподобный Антоний Великий: добродетель естественно присуща душе (конечно же, речь идет о душе христианина, о душе, просвещенной Таинствами). Это чтобы мы не думали, что добродетель является для нас чем-то совершенно посторонним, чуждым и потому невозможным.

По учению святых отцов, страсть - это отсутствие добродетели, она не есть нечто существующее само по себе. Нельзя сказать о тьме, что она является какой-то самостоятельной субстанцией или сущностью, потому что тьма - это всего лишь отсутствие света. Так же и страсть - отсутствие добродетели, естественно присущей душе. Можно говорить о добродетели в единственном числе, как рассуждает Антоний Великий, то есть вести речь о естественной силе души творить что-либо, а когда душа творит что-либо правильно, то это одновременно есть уже, само собой разумеется, и добродетель. Можно рассуждать о добродетелях в связи с теми или иными душевными проявлениями, тогда это уже будут разные добродетели. Можно рассуждать о добродетелях как о заповедях. Если же мы будем рассматривать учение о добре как внешнее предписание, то добродетелями будут сами заповеди. Можно рассматривать страсти как нарушение заповедей, а можно - как отсутствие или искажение добродетелей в душе человека. Все это я хочу вам сейчас объяснить для того, чтобы вы поняли соотношение понятий "исполнение заповедей" и "добродетель", "нарушение заповедей" и "страсть" или "борьба со страстями". Поэтому, борясь со страстями, препятствуя той или иной страсти свободно действовать, мы одновременно совершаем добродетель. Может быть, некоторые из вас замечали, что после того как во время приступа гнева, скажем, человек при помощи молитвы или как-то иначе воспрепятствует страсти, в его душе сразу же возникает некоторая кротость. И наоборот: если поддается страсти, то добродетель, противоположная этой страсти, умаляется. Поэтому когда мы говорим о стяжании благодати Духа Святого, о исполнении добродетелей или о борьбе со страстями, то, в сущности, говорим об одном и том же. Это лишь разные стороны одной и той же духовной проблемы, если можно так выразиться.

Наверное, нужно начать со страсти самой низкой, так сказать, простой и очень трудно различимой. Я имею в виду чревоугодие. Страсть эту, как одну из самых, может быть, примитивных, часто не замечают и ею пренебрегают. Многие люди, оправдывая себя, говорят, будто бы важно внутреннее и безразлично, много я ем или мало, употребляю пищу вкусную или простую, а важно то, как я отношусь к ближнему. Мол, главное - это любовь к ближнему, а пища никакого значения не имеет. Несомненно, главное - любовь к ближнему, но неразумное употребление пищи, совершенно неожиданно для нас самих, может привести к нарушению этой заповеди. Самый простой пример - когда некоторые люди от обильного употребления пищи впадают даже в гнев, скажем. Если человек воздерживается, то он угашает телесную крепость, несколько, так сказать, приглушает ее, и гневливость в нем может ослабеть. Конечно, пост неразумный, то есть чересчур строгий и не соединенный с молитвой, подчас вызывает еще больший гнев. Но это уже другая крайность. Нужно держаться "золотой середины", причем у каждого человека она своя. Все обусловливается в основном телесной крепостью. Но не только. В зависимости от духовного преуспеяния человек имеет право придерживаться более или менее строгого поста. Человек физически очень крепкий, но не имеющий благодати иногда не в состоянии выдержать самое простое воздержание в пище. Ему непосильно даже полдня ничего не есть, а человек немощный по природе, но обилующий благодатью способен много и строго воздерживаться: благодать Божия будет его укреплять. Об этом сказано в Священном Писании. Когда апостол Павел перечисляет плоды духовные, среди них он называет и воздержание, то есть воздержание есть плод духовный. Однако же это не значит, что мы не должны ограничивать себя в пище. Представим себе человека, чрезвычайно внимательно молящегося, необыкновенно ревностного к молитве и пламенно желающего чистоты (конечно, не телесной, не вымыться в бане, некоторые же считают, что возможна единственно телесная чистота). И если таковой, желающий нравственной чистоты, может быть и при пламенной молитве, (не знаю, бывает ли это в жизни, наверное нет, но все же предположим) будет одновременно обильно употреблять пищу, то он не в силах будет победить свою плоть. Как сказал Иоанн Лествичник, человек, борющийся с блудной страстью и угождающий чреву, подобен тому, кто угашает огонь маслом. Преподобный Исаак Сирин, если я не ошибаюсь, говорит, что даже преуспевшие подвижники, когда нарушают правила поста, терпят некоторые повреждения в бесстрастии. Что уж о нас говорить? Поэтому даже самые немощные должны, разумно, конечно, сообразно своей немощи воздерживаться в пище. Едва ли есть такие больные, которые не нуждаются в воздержании, - может быть, исключение составляют только умирающие. Пусть воздержание это будет очень слабое, но оно все равно необходимо. И здесь, разумеется, нужна рассудительность, чтоб не "перегнуть палку".

Пост должен ослаблять телесные силы до такой степени, чтобы человек был способен с некоторым понуждением овладеть своим умом. Пост не может все сделать, все исправить, но он необходим. В наше время чревоугодие часто оправдывают болезнями. Наши врачи таковы, что они считают, будто есть лишь два лекарства, для того чтобы быть здоровым, - это жениться и есть мясо. Больше никаких лекарств нет. Однажды я пошел к врачу, так как меня беспокоил кишечник. И она мне кое-что посоветовала (быть может, она и хороший специалист), а потом тихо одному пациенту (она не думала, наверно, что он передаст мне ее слова) сказала: "Ничего у него не получится, не выздоровеет он, потому что мясо не ест". То есть если бы я ел мясо, то, значит, выздоровел бы, а раз я его не ем, то уже все бесполезно. Можно иногда и гораздо более отвратительные вещи услышать. В наше время считается, что, для того чтобы быть здоровым, надо побольше есть. Чем больше ешь - тем здоровее будешь. Мало ешь - естественно, будешь болеть. Возможно, сейчас я приведу пример примитивный, но бывает так, что люди приходят на исповедь и говорят, что они не в состоянии поститься даже перед Причастием или, по крайней мере, соблюдать большие посты по причине болезни. "А чем болеешь?" - "У меня аллергия". Я спрашиваю: "Ну и что, что у тебя аллергия?" - "А пока молока не попью, сил никаких нет". Или: "У меня повышенное давление" - "Ну, хорошо, повышенное давление, и что с того?" - "Если молока не попью, так совсем не могу". Люди с пониженным давлением тоже молоком лечатся. Молоко у них является лекарством от всех болезней: от повышенного или пониженного давления, от аллергии, остеохондроза... Вот что, оказывается, нужно делать. Иногда они с удовольствием едят даже такую пищу, которая на самом деле просто вредна им для здоровья, но считают, что без нее они будут болеть. Конечно, еще раз повторяю, это примитивный пример, и тем не менее мы должны быть весьма и весьма к себе внимательны. Необходимо хорошо понимать, что воздержание в пище необходимо даже больным людям, и не оправдывать себя телесной немощью. Преподобный Иоанн Лествичник говорит, что он видел людей, которые находились в тяжелой болезни и даже на смертном одре, но были люто боримы блудной страстью. Кто же тогда не нуждается в воздержании?

Еще раз говорю: от чревоугодия бывает не только блудная страсть, но и гнев, и иногда уныние, выражающееся, правда, лишь в определенном отношении. Это очень весело, конечно, когда ты хорошо и вкусно поел, и уныние здесь проявляется не в такой примитивной форме, что тебе грустно. Может быть, ты уныния этого и не замечаешь, тебе кажется, что ты весел, но стоит только взяться за Священное Писание, или за четки, или вообще начать как-то молиться, как ты сразу же чувствуешь, что для тебя это совершенно невозможно, мучительно. Таким образом, становится явным то, что чревоугодие приводит к унынию в отношении духовных занятий. Я думаю, это также многие испытывали. Потому-то святые отцы советуют после обеда заниматься наиболее легким духовным занятием, то есть чтением святоотеческих писаний. Разумеется, в послеобеденное время гораздо легче читать, чем исполнять молитвенное правило.

В принципе, каждый, учитывая состояние здоровья, должен стремиться к тому, чтобы соблюдать все посты, чтобы плотно не есть на ночь, - за исключением тяжелобольных, очень немощных людей, которые нуждаются в постоянном подкреплении пищей. Вообще, желательно не переедать, но всегда чуть-чуть недоедать и не очень увлекаться лакомствами, по крайней мере в обычное время. В некоторые праздники можно дать послабление, сделать себе утешение в пище, так сказать, но в основном надо придерживаться простой пищи, той, которая на самом деле нужна и которая действительно укрепляет человека. Миряне, конечно, пусть едят и мясо, никто им не может запретить. Но, как сказал апостол Павел в сегодняшнем апостольском чтении, все мне дозволено, но не все полезно; все мне дозволено, но ничто не должно мною обладать (см. 1Кор.6:12). Если это можно, хотя мне не и полезно, то не следует отсюда делать вывод, что я все же должен это употреблять. Разрешение есть мясо - это не приказание. Как-то я советовал одному человеку воздерживаться от мясной пищи, по той причине, что он был неженатым и ему нужно было хранить хотя некоторое воздержание в еде, есть мясо ему было совершенно ни к чему. Он возразил: "Церковь же разрешает!" Как же, мол, я запрещаю то, что Церковь дозволяет? Я как бы иду против Церкви: она разрешает есть мясо, а я запрещаю. Вот какой я еретик. Но он совсем не думал, пойдет ли ему на пользу вкушение мясной пищи или нет. Нужно помнить вот что: если человек занят тяжелым физическим трудом или очень болен, то ему нужно вообще много есть, в том числе и мяса, то есть как-то особенно себя подкреплять. Во всех остальных случаях надо быть очень разборчивым, очень осторожным, чтобы не превратить разрешение в приказание. А у нас получается, что когда дело доходит до поста, то нам можно его не соблюдать, поскольку мы немощны, когда же пост заканчивается и начинается мясоед, то нам нужно есть мясо, потому что "Церковь так учит". "Церковь учит есть мясо". Получается, что мы лукаво выбираем то, что нам выгодней. Без воздержания в пище невозможно преуспеть в молитве. Как сказал Исаак Сирин, даже совершенные - и те от нарушения правил поста терпят некоторое повреждение в бесстрастии. Человек, предающийся чревоугодию, не может заниматься умным деланием. Желающим в нем преуспеть я бы посоветовал питаться попроще, но, конечно, с рассуждения, с благословения духовника. Неважно, что есть на столе. Можно взять благословение воздерживаться от каких-то видов пищи. Совсем необязательно съедать все, что предлагается, допустим, на монастырской трапезе, ты можешь и не съесть что-нибудь особенно вкусное - никто и не заметит. Это незаметное, скромное воздержание, возможно, принесет тебе большую пользу. В то же самое время еще раз хочу предостеречь от крайностей, сейчас все-таки много людей немощных, больных, и поэтому особо строго подвизаться, наверное, едва ли кто способен, за редким исключением.

Поскольку о борьбе со страстями я хочу сказать бегло, то перейду к следующей страсти. Второй плотской страстью (мы смотрим, так сказать, по восходящей, т.е. восходим от плотских страстей к духовным) считается страсть гнева. Святыми отцами она действительно расценивается как плотская, телесная. Ведь вы и сами замечали: у человека, поддавшегося гневу, появляется такое чувство, будто бы возле сердца закипает кровь, и вообще он ощущает очень сильный прилив крови, часто лицо краснеет и так далее. То есть страсть гнева, несомненно, зависит от физического состояния человека. Есть, конечно, люди более наклонные к гневу, есть менее наклонные. На самом же деле в каждом из нас присутствуют все страсти, но в ком-то одни страсти действуют сильнее, другие - слабее, а в ком-то - иначе. При страсти гнева очень полезна бывает молитва за тех людей, которые вызывают в нас гнев и раздражение. Пусть даже они нам незнакомы, пусть это люди, может быть, и откровенно плохие, лишь бы в нашем сердце прошла неприязнь по отношению к ним. Но иногда гнев бывает столь силен, что одно упоминание имени и вообще воспоминание в молитве того человека приводит к более сильному гневу. Ты вроде бы хочешь молиться за него, но, поскольку в молитве вспоминаешь о нем, вспыхивает еще больший гнев. В таких случаях нужно молиться просто против помысла гнева, раздражения, не вспоминая о том человеке, пока такое чувство не утихнет. Гнев проявляется и в виде злопамятства, когда мы, обидевшись по какой-то причине на человека, а иногда, может, и обидев его, долго это зло, действительное или мнимое, помним и при всяком воспоминании об этом вновь и вновь в нашей душе восстает гнев. Что тогда необходимо делать? Прежде всего - не видеть, так сказать, очевидного (наверное, ранее я говорил об этом, но повторюсь, "повторение - мать учения"), то есть даже не вспоминать ту ситуацию, которая как будто бы естественным образом приводит к гневу и является поводом для того, чтобы разгневаться, и иначе как будто бы поступить нельзя. Если нам так кажется, то лучше и саму ситуацию никак не вспоминать, изгонять ее из своего ума, потому что отделить эти обстоятельства от своей страсти мы не можем. Сейчас объясню, что значит отделить обстоятельства от страсти. Человек кроткий в подобной ситуации отнюдь бы не рассердился, а гневливый нашел повод для гнева. Причина - в гневливом, а не в обстоятельствах, но поскольку понять этого он не может и не может вспомнить их так, чтобы страсть не начала вновь действовать, то лучше мысленно к ним не возвращаться. Это, между прочим, относится и к другим страстям. Любой случай, любые обстоятельства, воскрешающие в нас страсть, желательно не приводить себе на память, если мы не в состоянии отделить эти соблазнительные события от собственной страсти, также не следует вспоминать и какое-то конкретное событие. Потому что здесь кроется некоторая дьявольская хитрость. Увидев что-то соблазнительное в отношении, например, блудной страсти, или гнева, или чревоугодия - чего угодно, мы думаем: "Ну как же этим не соблазниться? Ведь эта же вещь вкусная. Как же ее не съесть, как же мне не испытывать влечения к пище?" Или: "Как мне не соблазниться этим мужчиной (или женщиной), если он красив?" Или: "Как мне не разгневаться, когда он сказал мне то-то, то-то и то-то? Кто тут не разгневается?" Этой мнимой справедливостью дьявол нас искушает и соблазняет. Поэтому нам нужно стараться ее не видеть, сделать для себя эту самоочевидную вещь отнюдь не очевидной. Раз мы не можем разоблачить эту, так сказать, дьявольскую хитрость, значит, и вовсе отвергнем все это. Не видеть и самой вещи! Вы скажете: "Как можно не видеть самой вещи, если мы на нее взираем, если она - перед нашими глазами?" Но можно так молиться, что глаза будут видеть, также и другие чувства будут воспринимать, а сердце, ум отвратятся от происходящего перед нами. Конечно, это трудно, но это единственный способ удержаться от соблазна. Не думайте, что если мы скроемся от людей и вокруг нас вообще никого не будет, то мы не будем соблазняться, допустим, гневом. Мы уйдем в пустыню, но гнев останется с нами, и дьявол найдет случай, чтобы вновь нас прельстить и попрать этой отвратительной страстью. Гнев будет с нами. Поэтому нужно научиться не видеть очевидного, не верить как будто бы совершенно справедливому.

По каким причинам разрешается гневаться? Есть две причины: это грех (то есть позволителен гнев против греха) и ересь, заблуждение. Перестанем гневаться в отношении этих двух вещей, значит, подчинимся греху, иногда действующему внутри нас самих, а иногда - через какого-нибудь соблазняющего нас человека. Если не будем гневаться против ереси, то под предлогом кротости поддадимся заблуждению и отойдем от Православия, то есть от единственной спасительной Церкви. Часто люди ведут себя безразлично по отношению к ересям, заблуждениям отнюдь не потому, что они кроткие, а по той причине, что им это совершенно безразлично. Правда ли, неправда ли, истина ли или заблуждение - им все равно, для них это не является чем-то значимым. Потому они охотно уступают, поддакивают даже в тех случаях, когда какой-нибудь сектант, или еретик, или безбожник говорит им явное кощунство. Приведу такой пример. Один ученик Паисия Великого, если не ошибаюсь, совершал небольшое путешествие. Попутчиком его был иудей. И этот иудей стал говорить ему против Христа, а тот, как будто бы сохраняя кротость и спокойствие, не желая вступать в спор, сказал: "Может быть, ты и прав". Когда же он пришел к своему учителю Паисию Великому, тот его к себе не впустил. Ученик спрашивает: "Почему ты меня не пускаешь?" Он ему отвечает: "Я не вижу на тебе благодати Святого Духа. Что ты сделал?" Тот стал вспоминать и рассказал о том случае, едва его вспомнив. Он даже не придал этому значения, а благодать Божия от ученика того отошла. Потому в подобных ситуациях отнюдь не нужно проявлять кротость, но, наоборот, твердость, и ни в коем случае никому не уступать. Может быть, лучше нам до некоторой степени поддаться даже и греховному гневу, а то бывает и греховная кротость, что гораздо хуже. Также если какой-нибудь человек будет соблазнять нас на грех (неважно, на какой) и мы смиримся перед ним, уступим ему, то это отнюдь не будет кротостью, это будет хуже любого гнева. Допустим, нас уговорят украсть или украдут на наших глазах, а мы, имея возможность воспрепятствовать, явимся соучастниками, ради того чтобы остаться спокойными. Эту оговорку я делаю потому, что сталкивался с такими случаями, когда люди под предлогом кротости отрекались от своих убеждений или по крайней мере вели себя очень и очень, так сказать, мягко. В конечном счете в жизни они совершали тяжкие нравственные преступления, потому что на самом деле были отнюдь не кроткими, а просто совершенно безразличными к вере, к христианской нравственности и вообще к Церкви. В этом отношении они были спокойны. Если бы захотели отнять у них какое-то имущество или оскорбили бы их, то здесь они повели бы себя твердо, рьяно. Но когда дело касается Церкви, то, поскольку для них это ничего не значит, они бывают безразличны.

Следующая страсть - сребролюбие. Страсть сребролюбия, любостяжания, по выражению Нила Сорского, противоестественна человеку, но если он поддался ей и она в нем укоренилась, то бывает очень трудно от нее избавиться. Конечно же, она все-таки есть во всех нас, - может быть, мы не такие уж корыстолюбивые, но до некоторой степени она во всех нас присутствует, потому что часто, когда нам приходится выбирать между своим благополучием и благополучием окружающих нас людей, нам бывает трудно в ущерб себе поддержать нашего ближнего, это нужно иметь в виду. Здесь подразумевается не только милостыня. Случается, что какой-то человек наносит нам ущерб, и тогда нам приходится претерпевать его поневоле. Если мы от этого испытываем скорбь, то, значит, в нас есть страсть сребролюбия. Чем полезно бороться против нее кроме молитвы? Наперекор своей страсти совершать добрые дела. Почувствовал, что в тебе действует сребролюбие, - возьми и не только дай ту милостыню, какую хотел дать, но дай еще больше. Кто-то нанес тебе ущерб - постарайся, если возможно, стерпеть это, простить. Бывают, конечно, в жизни такие случаи, когда сделать это невозможно, потому что от нас зависят и другие люди. У семейных - это их семья, у монашествующих - братство или сестричество. Иногда и угодники Божии судились за имущество. Например, святитель Игнатий Брянчанинов вступил в суд с окрестными крестьянами за то, что они захватили монастырские земли. Сделал он это потому, что земли были отобраны у его братства. Естественно, братству они были нужны: их можно было обрабатывать, они приносили некоторый доход и пропитание для насельников обители. Святитель Игнатий, думая прежде всего о братиях, пресек, можно сказать, корыстолюбие крестьян. Так что вещь эта тонкая, невозможно вести себя чересчур просто. Конечно, есть люди очень ревностные, сильные духом, которые готовы на все, способны все раздать. Но потом такой человек сам будет нуждаться в чьей-то помощи, и, значит, ему даст кто-то другой. Были и такие нравственные герои, как святитель Иоанн Милостивый, который все раздавал. Один благодетель, видя, что святитель даже не имеет чем укрыться (а он являлся Патриархом Александрийским, это была одна из самых величайших патриарших кафедр в древности), поскольку все раздает нищим, купил ему одеяло. Тот поблагодарил благодетеля, а потом пошел и продал одеяло, деньги же вновь раздал нищим. Благодетель случайно увидел, что одеяло опять продается. Он снова купил его и принес Патриарху. Эта борьба продолжалась до тех пор, пока все-таки Иоанн Милостивый не победил. Благодетель понял, что все его усилия бесполезны. Но таких людей, как Иоанн Милостивый, немного, и брать на себя подвиги выше своей меры не нужно. Мы все раздадим, отдадим свое одеяло, а потом нам станет холодно. Мы начнем переживать, ругать себя: "Зачем я это сделал, как же мне теперь быть, я поступил глупо". Начнем предпринимать что-то, для того чтобы как-то возместить лишение. В конечном счете мы ничего не выиграем, а только обнаружим свою немощь и еще больше согрешим - будем роптать. Надо делать все по силе, тем более если от нас зависят другие люди. Предположим, я возьму и все раздам, а что будет с братством в монастыре? А если так же поступит человек семейный, то что будет с семьей? Разные есть подходы. Один подвижник, правда не причисленный к лику святых, но, несомненно, святой жизни, - иеросхимонах Арсений (русский подвижник, живший на Афоне) имел необыкновенное нестяжание, и он все-все раздавал. Во время русско-турецкой войны, когда ничего нельзя было продать, он и еще один брат, вместе с которым он жил, - монах Николай изготовляли какие-то поделия, кажется ложки или что-то подобное. Но продать их было некому, потому что всем было не до того. Когда война закончилась, они думали, что продадут ложки, купят все необходимые вещи и, так сказать, спокойно заживут. Их потребности были минимальными: лишь бы имелся хлеб. Питались они сухарями и стручковым перцем - и все, больше почти ничего не ели. Еще им необходимы были елей для лампад, вино и просфоры для литургии, также они нуждались в одежде. Больше их ничего не интересовало. Итак, они думали, что сейчас купят все необходимое. Тем временем к ним случайно забрел какой-то бедный монах, лишившийся кельи, не имевший никакого имущества, и Арсений взял и отдал ему все ложки. Николай стал роптать: "Как же так, что же мы теперь будем делать?" А тот просто молчал. "Ничего, как раньше терпели, так и дальше будем терпеть". Арсений, так сказать, заставил Николая поневоле терпеть нужду, но он вытерпел. Прошло время, тот подвижник - Николай отошел ко Господу, должен был отойти и Арсений, но ему было видение, что ради некоторых учеников он проживет еще несколько лет, и Господь продлил ему жизнь. К нему собрались немногие ученики, человек восемь (но все-таки для афонского отшельника это много, обычно отшельники имеют одного-двух учеников, а у Арсения было восемь человек). Им также жить с ним было очень тяжело (жили они вместе). Арсений все раздавал, и часто они терпели лишения. Ученики роптали на него и говорили: "Кто может понести твое нестяжание?" А он молчал. Конечно, можно и так поступать, но если даже афонские подвижники, отшельники, едва выдерживали такое нестяжание и нищету, от него происходящую, то как мы можем требовать от наших близких, семейных, чтобы они такое терпели? Значит, мы должны заботиться об их? благосостоянии, но одновременно стараться не впадать в корыстолюбие и совершать одну из важнейших христианских добродетелей - милостыню. И монастырь, разумеется, должен заботиться о братстве, но в то же самое время нельзя думать только о себе, нужно стараться по возможности помогать ближним.

В отношении борьбы с другими страстями, например: с гневом, чревоугодием и всеми прочими - можно сказать, что также необходимо стараться делать нечто противоположное своей страсти. Но все должно быть разумно и умеренно. Надо знать свои и телесные, и, самое главное, духовные возможности и не брать на себя подвиг выше меры. То есть не пытаться приобрести такое нестяжание, которое станет для тебя невыносимым, не силиться так подвизаться в посте, чтобы изнурить себя и потом быть вынужденным оставить всякий пост. Все должно быть разумно. Не уклоняться ни в ту, ни в другую сторону, знать свою меру.

Далее идет страсть блудная. Это одна из самых ужасных, самых страшных страстей. Говорят, что брань с нею бывает у человека на протяжении всей жизни. Редко кто достигает того, чтобы совершенно, полностью от нее избавиться. Блудная брань самая тяжелая и самая продолжительная (кроме того, тяжелой борьбой для христиан является хульная брань). Если мы воздерживаемся в пище, то это уже несколько ограничивает блудную страсть. Если мы молимся, понуждаем свой ум сохранять чистоту, то, значит, довершаем дело. Но без воздержания в пище невозможно овладеть блудной страстью хотя бы несколько (я уж не говорю о том, чтобы совсем ее победить), связать ей, так сказать руки, чтобы она не действовала свободно. Преподобный Иоанн Лествичник про эту страшную страсть говорит так: "Не верь своему телу, пока оно не ляжет в гроб". Бывали случаи, когда некоторые старцы, понадеявшись на свои подвиги и даже на свою старость, впадали в этот страшный, отвратительный грех. Необходимо постоянно остерегаться, всегда быть начеку, сторониться близкого общения с противоположным полом, чуждаться каких-то двусмысленностей и, конечно же, избегать разнообразных соблазнов, не только откровенных, но и того, что отвратительными впечатлениями возмущает в душе блудную страсть. Самое же главное, что необходимо в борьбе с этой страстью, - это твердая решимость. Может быть, она важна и в отношении других страстей, но здесь важна особенно, поскольку блудная страсть почти для всех является одной из самых опасных. Человек должен выдвинуть для себя такое положение: "совершить грех блуда невозможно". Уже одно это очень облегчает борьбу. Если мы любим себя, свою плоть, до такой степени, что считаем лучшим как-то блудную страсть утолить, чем мучить себя, то мы не сможем выдержать. Я уж не говорю о помыслах, это очень тяжело - бороться с помыслами, и тем не менее необходимо, но мы даже на деле совершим грех, если не будем иметь твердой решимости, не сочтем блуд невозможным для себя. И когда я такую решимость уже имею, тогда я, конечно же, буду искать средства, для того чтобы исполнить свое доброе намерение, оградить себя от этой омерзительной страсти. А если у меня нет такой твердой решимости, то мне ничто не мешает преступить границу, - собственно, и границы-то для меня нет. Когда у человека бывает борьба с блудной страстью, он начинает прибегать ко всем средствам, какие для него возможны. Неопытные прежде всего вспоминают о посте. Для большинства людей он имеет значение, но не принципиальное, не самое главное. Однако есть люди настолько крепкие телом, что если они не будут ограничивать себя в пище, то никакая самая пламенная молитва им не поможет. Таких, правда, сейчас мало, потому что в основном все мы немощные, но есть. К сожалению, бывает так, что человек во всех отношениях больной и немощный испытывает очень сильную страсть (не знаю, почему: то ли от дурной наклонности, то ли оттого, что порок этот развился). И он не в состоянии воспользоваться таким легким и как будто бы простым, доступным средством, как пост. Пост ему необходим, но кардинального облегчения он ему принести не может. Здесь в первую очередь нужна усиленная молитва, в особенности молитва Иисусова, а также обладание своим умом. Приобрел это обладание, научился справляться, значит, ты страсть эту уже несколько обуздал. И еще надо сказать... Может быть, нескромно об этом говорить, и тем не менее, поскольку почти всем приходится с этим сталкиваться, и потому я вынужден об этом сказать, - чем проявлять ложную скромность, а потом совершать нескромные поступки, лучше в словах проявить нескромность, а на деле вести себя целомудренно. Во время борьбы с блудной страстью особенно важно хранить самообладание. Самообладание не в том смысле, что тебя одолевают помыслы, ты им поддаешься, уже увлекаешься ими и одновременно пребываешь совершенно спокойным. Это не самообладание, это цинизм. А самообладание состоит в том, чтобы бороться и в то же самое время хранить твердость духа, не смущаться ни сильными, отвратительными, чрезвычайно соблазнительными помыслами (потому что не всегда это происходит от нашей природы, часто эту нечистоту приносит в нашу душу дьявол), ни ощущениями и отвращать ум свой от возбуждаемых в нас помыслов и ощущений. Конечно, отвращать его не значит просто, так сказать, переводить на какой-то посторонний нейтральный предмет, скажем начинать любоваться природой, - это не поможет. Нужно отвращать ум от греховных ощущений, помыслов и усиленно внимать молитве, прежде всего Иисусовой молитве. Когда у нас бывает сильная брань - любая: блудная ли, гнева ли или другая - очень полезны краткие молитвы, в особенности молитва Иисусова. Если мы будем бесконечно повторять самые длинные, самые трогательные молитвы, даже такие, какие по видимости направлены именно против блудной брани - есть такие особые молитвы, или станем непрестанно молиться каким-нибудь угодникам Божиим, то пользы не получим. (Вообще-то, делать все это можно, но лишь иногда). В первую очередь подразумевается блудная брань, но и во время брани против других страстей, с чрезвычайной силой возмущающих нашу душу, длинные молитвы не помогают, так как наш ум уже становится союзником дьявола, во время этой бури он начинает услаждаться грехом. И потому здесь краткая молитва - гораздо более удобное и могущественное орудие, чем молитва длинная. Читая длинную молитву, мы так отвлекаемся, что устами или в уме произносим ее, а на самом деле совершенно углубляемся в рассматривание греховных помыслов. Краткая же молитва помогает нам опомниться. Я, кажется, уже говорил, что при сильной брани лучше читать молитву вслух, за исключением тех, кто особенно преуспел в этом отношении, преуспел до такой степени, что уже молится, скажем, умом в сердце, - такому, конечно, лучше вникнуть во внимательную сердечную молитву, чем молиться устами. А кто этого не имеет, у кого молитва, так сказать, колеблется между молитвой умной (умственной) и устной и кто во время бури греховных помыслов какого бы то ни было характера - блудных ли, или гневных, или еще каких-нибудь - увлекается ими и ум его возмущается, тому лучше говорить молитву вслух. Молитва, произносимая вслух, заставит его опомниться. Если же такой возможности нет, то надо говорить молитву хотя бы одними устами, чтобы как-то напоминать себе, даже телесным образом, о том, что ты молишься, - потому что иногда так увлекаешься грехом, что забываешь об этом. Также полезно в это время взирать на иконы Спасителя, Божией Матери, чтобы и глаза, и слух, и уста - все заставляло тебя опомниться. Дьявол наводит на нас забвение - мы же должны всеми средствами возбуждать в себе именно память Божию, каковой является молитва Иисусова, поскольку другое ее название - память Божия.

Не правы и те, которые, борясь с блудной страстью, надеются только на пост и другие телесные подвиги, и те, которые, занимаясь Иисусовой молитвой, умным деланием, думают совершенно обойтись без воздержания в пище и без поста. К сожалению, в жизни мне приходилось сталкиваться с обеими этими крайностями. Бывает печально падение, случившееся оттого, что человек надеется только на пост и притом ничего не может сделать со своей душой, никак не может обуздать ее страстные порывы. Мне приходилось встречать и другое: человек как будто бы ревнует о молитве Иисусовой, но совершенно нерадив в отношении воздержания в пище, поклонов и прочего подобного, хотя по его телесному состоянию ему это необходимо. Из-за этого нерадения он подвергается сильнейшим искушениям, а иногда и падениям. Итак, сейчас мы сказали о блудной страсти.

Далее идет страсть печали, скорби. Кроме молитвы Иисусовой одним из самых могущественных средств против этой страсти является сознание того, что скорби мы терпим по причине наших грехов. Скорби - это естественное наказание, следующее за нашей греховностью, естественное ее последствие. И когда мы это осознаем, терпеть нам бывает гораздо легче. Не всегда вид скорби совпадает с характером греха так очевидно: каков грех - такова и скорбь, бывает, что явную связь проследить нельзя. И тем не менее в любом случае скорбь - последствие греха, и осознание этого, покаяние в своих грехах, в особенности в тех, которые мы можем вспомнить, и даже вообще в своей греховности облегчает терпение скорбей, делает их какими-то удобоносимыми. Кроме того, нужно сознавать, что жизнь - это есть, как она названа в Священном Писании, "юдоль скорбей" и совершенно от них избавиться невозможно. Какими бы мудрыми, рассудительными и пусть даже добродетельными мы ни были, все равно от скорбей не уйти. И если мы будем роптать, возмущаться, то к внешней скорби, огорчению от каких-то неприятностей добавим еще и внутреннюю горечь - ропот, и тогда уже действительно будет невыносимо. С Божией помощью можно терпеть все. Вспомним хотя бы тех новомучеников российских, которые десятками лет пребывали в лагерях. Иные в общей сложности проводили в них лет двадцать, многие погибали от невыносимых условий содержания, и тем не менее они терпели, духовно преуспевали, исполнялись благодати, соблюдали заповеди, когда, казалось бы, ради того чтобы только выжить, можно было, так сказать, извинить себе все. Также юродивые Христа ради добровольно брали на себя невыносимые скорби подвижнической жизни и совмещали в своей жизни все вообще подвиги христианские: столпничество, пост и все что угодно. Значит, мы не в состоянии иногда что-то терпеть не потому, что это невозможно вытерпеть, а потому, что считаем себя достойными лучшей участи. Если бы мы, подобно разбойнику, воскликнули: "Достойное по делам моим приемлю, помяни меня, Господи, во Царствии Твоем!" - то терпеть нам было бы гораздо легче. Вы видите: два разбойника страдали возле Господа, один роптал, говорил: "Если ты Христос, спаси Себя и нас", другой сказал: "Достойное по делам нашим принимаем" (см. Лк.23:39-42). Разбойник, сказавший, что он принимает достойное по делам своим, от одного этого безропотного смирения приобрел необыкновенную веру в тот момент, когда даже ученики ее потеряли, и произнес: "Помяни меня, Господи, когда приидешь во Царствие Твое!" Вот что бывает от безропотного терпения скорбей.

Скажу вам, что сегодняшний наш разговор - это лишь беглый обзор страстей, по ходу которого я даю некоторые второстепенные советы. Самый главный совет был уже дан мною в предыдущей беседе: необходимо молиться Иисусовой молитвой. Без молитвы, без понуждения себя к молитве Иисусовой ничто не поможет, ничто не принесет ни малейшей пользы и все эти советы окажутся просто пустословием. Даже если бы мы не знали всего того, что я говорил в беседе, но истово молились, то мы вполне могли бы бороться со страстями. А если мы будем это знать, но не будем молиться, то никакие советы нам не помогут. Мы не сможем вытерпеть никакой скорби, если не будем иметь помощи Божией, приобретаемой прежде всего через непрестанную молитву Иисусову.

Следующая страсть - уныние. Это, вообще, очень отвратительная, мучительная страсть, но в особенности она страшна для тех, кто ведет монашеский образ жизни. Мирянин почти не имеет возможности унывать, потому что он занят мирской суетой и она его отвлекает; он вынужден заботиться о своих близких и потому не может, так сказать, свой внутренний взор сосредоточить на самом себе, у него нет времени унывать. А для монашествующего - и не только для отшельника, но и для человека, живущего в общежительном монастыре, - эта страсть особенно вредна, губительна, потому что, поддавшись ей, он обезоруживается и уже становится не способным ни к какому духовному подвигу, ни к какому духовному занятию. У него опускаются руки, и он считает себя окончательно погибшим - иногда при таких обстоятельствах, когда все прекрасно и, можно сказать, отлично. Однако страсть уныния, как и прочие страсти, совершенно ослепляет человека, и ему кажется, что действительно нет никакого выхода, тогда как на самом деле, может быть, и скорби-то совсем нет и выхода ниоткуда искать не нужно. Но под действием страсти человеку представляется, что он уже погиб, что все пропало, все бесполезно и никто и ничто помочь ему не в силах. Почему? Потому что человек принял этот помысел и согласился с ним. Конечно, бороться с унынием можно по-разному. Некоторым по временам помогает даже то, чтобы вкусно поесть, и не нужно думать, что делать этого нельзя. (Разумеется, если бороться только этим способом и больше никаких не применять, то уныния, вероятно, не будет, зато будет все остальное). Иоанн Лествичник советует употреблять иногда эту, так сказать, хитрость в борьбе с гневом. Он говорит: "Когда тебя борет гнев, можешь дать некое малое утешение чреву". Но хорошо, если оно малое, а то порой человек так утешится - до самозабвения, до тошноты, возможно и такое. Конечно, это неразумно. Речь идет об исключении, о своего рода хитрости, и не следует делать отсюда вывод, что только так можно бороться со страстью уныния или гнева - при помощи такой вот некоторой уступки чревоугодию. Позволительно употребить и другую хитрость: как-то пошутить. Опытный наставник может вовремя пошутить и какой-то невинной шуткой привести человека в веселое расположение духа. Пусть это будет радость не духовная, но она все-таки лучше, чем уныние. Но это, опять же, хитрость - маленькая, не решающая вопроса кардинально. Кроме молитвы Иисусовой против уныния очень помогает память смерти. Кажется странным: человек вспоминает о смерти - и у него проходит уныние. Наоборот, надо было бы унывать. Однако это не так. Именно воспоминание о смерти, о будущей жизни отрезвляет человека и заставляет его все эти, так сказать, глупости отбросить в сторону. Такой глупостью, чем-то суетным, ничтожным может показаться не только мнимая скорбь при беззаботной и бесскорбной на самом деле жизни в монастыре, но и какая-нибудь тяжкая брань с тем или иным видом греха (от этого часто возникает уныние), и какая-то по-настоящему невыносимая скорбь, даже тяжелая болезнь - своя ли или близких. Благодаря памяти смертной все предстает в другом свете, а именно в истинном свете. Человек отрезвляется и понимает, что в действительности все приводящее его в состояние уныния, обезоруживающее его - мираж и что не нужно всему этому придавать значения.

Уныние не всегда выражается, как я говорил, в том, что человек просто приходит в грустное состояние. Иногда уныние имеет совершенно противоположный вид: человек веселый, радостный, ко всему относится с какой-то живостью - ко всему, кроме духовных занятий. Такой вид уныния еще страшнее. Мы видим вокруг себя людей, находящихся не только в унынии, но в глубочайшем отчаянии. Весь мир погружен в отчаяние. Один знаменитый подвижник нашего времени - схиархимандрит Софроний Сахаров говорил, что современное неверие - это следствие отчаяния, все человечество впало в отчаяние. То есть люди чувствуют такую безысходность, так они отчаялись в своем спасении, что уже отрицают даже Бога, бытие Божие, для того чтобы можно было жить спокойно. Любое заблуждение на самом деле есть следствие той или иной страсти. И безбожие, по очень остроумному мнению Софрония Сахарова (остроумному не в смысле шутки, а в смысле остроты ума), которое мне кажется правильным, по крайней мере достойным внимания, - это следствие отчаяния. Люди, поддавшиеся глубочайшему, совершенно безысходному отчаянию, веселятся необыкновенным образом. Их веселье - "пир во время чумы", как сказал Пушкин. Они пьют, едят, придумывают всевозможные развлечения, чтобы не поддаться этому мраку, чтобы не оставалось ни одной свободной минутки для того, чтобы обратить взор на себя, вспомнить о себе. Все их развлечения и безудержное веселье - признак именно глубочайшего отчаяния, а отчаяние - это крайнее проявление уныния. Такой вид уныния, когда человек и самого уныния не видит, так сказать, когда он уже погрузился в него с головой и как бы утонул в нем, гораздо страшнее. Вспоминая о смерти - конечно же, не собственно о факте смерти, потому что мы относимся к нему не так, как, скажем, безбожники, буддисты и прочие, но у нас есть определенный взгляд на смерть, я сейчас не буду говорить об этом подробно, лишь напомню, что это, скорее, память о вечности, а не о смерти - итак, вспоминая о смерти, мы начинаем ко всему относиться иначе, снимаем с себя пелену уныния, как откровенно проявляющуюся - в виде грусти, лени, так и прикрывающуюся видом веселья, но уводящую при помощи всевозможных развлечений от воспоминания о Боге.

Страсть тщеславия имеет, если можно так выразиться, две стороны. С одной стороны, мы ищем славы от людей, ищем одобрения в их глазах, что бы эти люди из себя ни представляли, иногда это могут быть люди, имеющие по сравнению с нами совсем другие убеждения. С другой стороны, мы боимся бесславия, причем также среди тех людей, к которым относимся совершенно безразлично и даже презрительно. Конечно, как я говорил, память смертная приносит пользу всегда, но здесь, мне кажется, вспомнить о смерти особенно полезно - именно в борьбе с тщеславием. Кто думает о том, что все в глазах человеческих что-то собой представляющее на самом деле пройдет, окончится тлением, тот подобен внезапно протрезвевшему человеку, которого окатили холодной водой, отчего он вдруг увидел, что в действительности вокруг него происходит и где он находится. Нужно стараться быть независимым от человеческого мнения и в малом, и в большом. И в смысле внешнего вида, и в смысле того, что считать добродетелью, а что пороком, и в смысле убеждений, и в смысле поведения. Не надо делать все наперекор, но и не подстраиваться под всех. Стараться не выделяться, но не ради того, чтобы всем понравиться, а чтобы не казаться себе лучше других, то есть необходимо вести себя скромно. Не стремиться выглядеть, скажем, умнее или лучше, но в то же самое время не угождать людям, принимая к сведению то, что они считают добром. Например, сейчас очень модно рассуждать о животных. Некоторые люди, иногда даже знаменитые, создают приюты для собак. Порой слушаешь обо всем этом и размышляешь: "Какие могут быть приюты для собак, людей-то порой приютить негде. Люди опускаются до уровня собак, и о них никто не думает". Конечно, это не значит, что нужно быть жестоким по отношению к животным, но надо в то же самое время и здравый смысл сохранять. И если кто-то из нас скажет, что ему безразлична участь какой-нибудь бродячей собаки, то его укорят: "Где ж твоя христианская любовь?" И для того чтобы понравиться этим людям, мы должны будем говорить, что очень любим собак, что мы будем давать деньги, чтобы бездомных собак привечали, кормили и так далее. Однако попробуйте высказаться, что нам это безразлично, - нас обвинят в жестокости. Или если мы скажем, что современные научные открытия для нас ничего не значат, что мы сомневаемся в них и что, вообще, все это нас не интересует, то нас назовут невеждами, и мы будем стараться подтасовывать свои религиозные убеждения, для того чтобы в глазах этих мнимых мудрецов, чуждых Церкви, казаться людьми умными. Это - самое обычное человекоугодие, проявляющееся в нас повседневно, и мы в значительной степени находимся под его властью. В каких-то второстепенных вещах, может быть, это и уместно, например во внешнем виде: одеваться так, как сейчас принято, придерживаясь в то же время основных принципов внешнего вида христианина, то есть скромности, приличия, целомудрия. Но когда мы стараемся выглядеть модно, "из кожи вон лезем", чтобы нас в этом отношении одобрили, то, значит, мы опять поддаемся обычному, очень распространенному тщеславию. Нужно научиться смотреть на все независимо, самостоятельно. Самостоятельно не так, чтобы каждый имел свою, особую точку зрения, а чтобы мы оценивали все с позиции Православной Церкви, с позиции Евангелия. Необходима не абсолютная самостоятельность, так чтобы у каждого из нас была личная точка зрения, а самостоятельность именно православная.

Хочу повторить, что я не даю исчерпывающей характеристики (да, наверное, и не способен ее дать) борьбы с каждой страстью, а говорю лишь о некоторых, особенно примечательных моментах, притом, может быть, что-то и опускаю. Думаю, что благодаря вашим вопросам я дополню сказанное.

Следующая страсть - гордость. Очень опасный вид гордости - и незамечаемый многими, и губительный для многих - это самонадеянность. Когда-то я спросил у своего духовника, что такое смирение. Тогда меня постоянно интересовали вопросы глобальные, и я думал, что если это выясню, то потом у меня уже все пойдет, так сказать, само собой, без всякого труда. Оказалось, конечно, что все не так. Духовник мне сказал, что смирение - это когда не надеешься на себя. Я думаю: "Что он такое говорит, как одно с другим соотносится?" И не принял его слова. Я даже помню: у него на лице отразилось какое-то неудовольствие. То есть он внутренне почувствовал, что я не принял сказанное им. Но прошли годы, и я убедился в необыкновенной точности его слов, хотя на вид они, может быть, кажутся странными. Потом я прочитал у святителя Игнатия, что Иисусова молитва приучает человека к высшему виду смирения - ненадеянию на себя. Таким образом, ненадеяние на себя, по мнению святителя Игнатия, это высший вид смирения. Высший!

Преподобный авва Дорофей говорит о такой разновидности гордости, как надежда на свой разум. Это тоже очень опасный и страшный вид гордости. Также авва Дорофей совершенно справедливо говорит: "Я не знаю другого падения монаху, как если он понадеялся на свой разум". В сущности, можно назвать два рода самонадеянности: когда человек надеется на свои силы и когда он надеется на свой разум. Если я надеюсь на свой разум, то есть думаю, что я сам во всем разберусь, то я непременно запутаюсь. Если я рассчитываю на свои силы, то я обязательно не выдержу того или иного испытания или искушения и упаду. Нужно стараться победить прежде всего этот вид гордости, следует обращать на него особенное внимание. А постепенно, постепенно к нам придет и неподдельное смирение. Оно появляется не от каких-то человеческих ухищрений, но от действия благодати Божией. Иоанн Лествичник, если не ошибаюсь, говорит, что смирение невозможно как-то определить и описать, потому что оно есть свойство Христово. И не нужно думать, как я когда-то думал по своей неопытности и по юношеской, можно сказать, глупости, что если я приобрету смирение, то все страсти "автоматически", естественно пропадут. Смирение - это та добродетель, которая приобретается не иначе, как в борьбе со страстями, а не так, что сначала смирение, а потом - легкая борьба со страстями. Нет, человек смиряется именно в самой тяжкой, мучительной борьбе с грехом. Смиряется и от своих бесконечных мысленных падений, и оттого, в особенности, что в борьбе с грехом, при сопротивлении греху он понимает недостаточность своих сил, опытно чувствует свою немощь и искренно прибегает в молитве к Богу, прося Его о помощи. Во время этого чрезвычайного напряжения сил сознание своей совершенной беспомощности, недостаточности к тому, чтобы победить тот или иной грех, и искренняя просьба о помощи - это и есть самое настоящее смирение, только еще не благодатное, но человеческое, опытное. А смирение благодатное - вещь неизъяснимая, как говорит Иоанн Лествичник (я повторюсь). Итак, подлинное смирение, как я сказал, приобретается именно в борьбе со страстями, а также от бесконечных своих преткновений и опытного познания своей немощи. Но невозможно, чтобы я каким-то образом где-то нашел смирение, а уже потом, вооружившись этой великой добродетелью, с легкостью победил все страсти. Нет, это не так, смирение приобретается именно в борьбе со страстями и постепенно. По мере его приобретения борьба со страстями все более и более облегчается и становится более успешной. Преткновений, мысленных падений становится все меньше, твердость христианина все более усиливается, и он находит некоторый покой и некоторое, так сказать, отдохновение от бесконечных своих поражений. Иного пути нет. Кто захочет найти другой путь, тот, в лучшем случае, через какое-то время (менее благоразумный - через годы, более благоразумный - через месяцы, совсем упрямый - через десятки лет) придет к тому же. В худшем же случае человек впадет в нерадение и скажет, что победить себя, исполнять заповеди невозможно, поэтому брошу я это дело, - может быть, Господь как-нибудь помилует.

Опасен еще и такой вид гордости, когда человек начинает думать, что он в каком-либо отношении что-то собой представляет. Пусть даже ты гордишься тем, что хорошо варишь суп. Не думай, что этот помысел ничего не значит, это также гордость. Гордость может быть и оттого, что ты хорошо молишься, и оттого, что ты хорошо что-то делаешь, и оттого, что у тебя красивая внешность, и оттого, что ты умный, и оттого, что ты образованный или богатый. Иногда бывает гордость даже оттого, что человек может много водки выпить. Иной гордится тем, что он убийца и что уже много людей убил. Вор гордится умением украсть так, что никто и не заметит. Есть самые разнообразные виды гордости, правильнее же сказать - самые разнообразные поводы для возникновения гордости, и нужно быть очень к себе внимательным, чтобы не загордиться по любому поводу. По любому! Постоянно следить за собой: не поддался ли ты по какой-то, может быть и пустяковой, причине самомнению, не поддался ли ты, как говорят святые отцы, дмению. Потому что если ты этой страсти поддался, то, значит, она, лишив тебя благодати, делает тебя подверженным бесовским нападениям и, по выражению святых отцов, удобопадательным, то есть легко впадающим в те или иные грехи, иногда даже тяжкие. Я прошу прощения за то, что дал очень краткий, беглый обзор страстей и, быть может, высказал лишь отдельные, более или менее интересные, замечания. Еще хочу сказать о том, что необходимо в борьбе со всеми страстями, без чего вообще невозможно совершать христианский путь и чем многие, как это ни странно, пренебрегают. Приступая к христианскому подвигу самим делом, мы вдруг задумываемся: почему же раньше, читая ежедневно Евангелие, мы его не понимали и не исполняли? Хотя в нем ясно говорится о необходимости понуждать себя. Спаситель сказал, что Царство Небесное нудится и нуждницы <то есть понуждающие себя> восхищают <приобретают> его (см. Мф.11:12). Понуждающие себя! Если мы в борьбе со страстями либо в исполнении тех или иных добродетелей или заповедей не будем себя понуждать, то у нас ничего не получится. Понуждение же необходимо там, где нет желания. Не думайте, что понуждение состоит в том, чтобы делать только то, что я хочу. Допустим, передо мной стоит, так сказать, выбор: принять блудный помысел или отвергнуть его. У меня есть желание, с одной стороны, иметь чистый, целомудренный ум, а с другой стороны - усладиться нечистым помыслом (конечно, неприятно в этом сознаваться, но желание такое есть). Что я должен сделать для того, чтобы это желание победить, чтобы восторжествовало желание доброе? Я должен себя заставить, понудить. Я не хочу, но заставляю себя. Одно дело - лицемерить, притворяться, обычно это делается для людей; другое дело - заставлять себя, это делается для самого себя. Я делаю это перед своей совестью. Не перед людьми, не перед глазами человеческими, а перед самим собой. В борьбе с грехом указанный момент очень важен, - может быть, он является одним из самых важных. Необходимо себя понуждать. Кто делает все без понуждения, добродетели исполняет охотно, с любовью, естественно, тот достиг совершенства и имеет уже великую благодать. Но мы не можем прийти в такое состояние сразу. Не нужно считать, что если оно лучше, то, следовательно, надо стремиться немедленно его приобрести. Это большая ошибка, и не только в отношении сказанного, но и вообще. Если мы видим, что любовь к Богу и к ближнему лучше, чем, скажем, страх Божий, то это не значит, что мы можем сразу, минуя страх, приобрести добродетель любви. Если мы осознаем, что хорошо исполнять заповеди охотно, с желанием, то это не значит, что мы способны сразу, минуя самопонуждение, прийти в такое состояние. Так же и во всем остальном. Есть состояния и весьма возвышенные, и прекрасные, но в настоящий момент для нас недоступные. И конечно же, все мы должны начинать именно с самопонуждения, и чем менее мы духовны, чем менее нравственны, тем более необходимо нам понуждение. Иногда такое жестокое и страшное, такое невыносимо тяжелое, что Спаситель сравнивает его с отсечением собственных членов, говоря: "Если рука твоя соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя. Если нога твоя соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя. Лучше тебе с одной ногой войти..." Хотя с точки зрения человеческого рассудка это кажется странным, даже такой образ; возникает вопрос: "Как это, с одной ногой лучше войти?" - но так говорит Господь. "Лучше тебе с одной ногой войти в Царство Небесное, чем с двумя быть ввержену в геену огненную". (См. Мк.9:43,45). Значит, в борьбе с соблазном необходимо такое понуждение, нужно быть к себе таким жестоким, как будто ты отсекаешь собственный член. Кто из нас сделает это? Правда, были такие мужественные люди, которые проводили себе ампутации, например раненые, понимавшие, что другого выхода нет. Но это люди исключительные - те, которые в самой опасной и страшной ситуации не потеряли рассудка, не впали в панику. Спаситель же, говоря об отсечении собственных членов, дает нам образ той жестокости, которую необходимо иметь по отношению к себе в борьбе с грехом. Если мы не захотим принять этого, не будем понуждать себя до такой степени, то ничего у нас не получится. Сколько мы преуспеем в понуждении, столько преуспеем в любой добродетели.

Понуждение же себя, еще раз говорю, и, вообще, любая другая добродетель не может быть правильно совершена без молитвы. Без нее мы не в силах даже понудить себя. Поэтому делаем следующий вывод: необходимо понуждать себя именно к молитве.

Совершенно справедливо и очень премудро молитва называется матерью всех добродетелей. Когда я пытался спросить что-то о молитве у своего духовника (это был человек очень простой, даже малограмотный, но настоящий подвижник, опытно, а не только по книгам знавший евангельскую жизнь), он мне говорил: "Меньше слов и больше дела. Молись и все". Это тоже казалось мне странным, я думал: "Что же он мне не объясняет?" Но прошли годы, и я понял, что если я не буду молиться, не буду прежде всего заставлять себя много и внимательно молиться, то никакие советы ничем мне не помогут и что этот простой совет мудрее многих и многих рассуждений - самых, быть может, тонких и хитрых (хитрых не в смысле лукавства, а в смысле сложности). Поэтому в конечном счете мы возвращаемся к тому же: если у нас не будет понуждения к непрестанной внимательной Иисусовой молитве, то мы не получим пользы ни от каких прочих советов - не только от моих убогих, но и от преподанных в самых глубокомысленных и мудрых святоотеческих книгах.

Вопрос. Не хочется принимать мысль о постепенности приобретения смирения, потому что, как мне кажется, в настоящее время меня это будет оправдывать, когда я впаду в гордость, обидчивость, дерзость, гневливость и так далее.

Ответ. Иоанн Лествичник говорит такие слова: "Кто хочет приобрести добродетель прежде времени, тот не приобретет ее и в свое время". Если я буду мечтать о какой-то возвышенной добродетели, скажем о смирении, и вместе с тем пренебрегать мелкими повседневными случаями, которые дают мне поводы к тому, чтобы смиряться (пренебрегать по той причине, что они кажутся мне чем-то ничтожным и пустяковым по сравнению с тем великим, что я хочу иметь), то смирения я не приобрету никогда. И если у тебя есть такие проявления гордости, как обидчивость, дерзость, гневливость, то все эти мелкие случаи, мелкие, так сказать, события, происходящие в твоей жизни, как раз и нужно использовать для того, чтобы смиряться. А пока ты не примиришься с той мыслью, что смирение приобретается не сразу, значит, будешь искать чего-то великого и будешь бесконечно падать, падать и падать. Так никогда ничего не исполнишь: и великого не приобретешь, и в малом не смиришься.

Вопрос. Может ли страсть накладывать отпечаток на лицо, так что люди, подверженные одинаковой страсти, будут похожи друг на друга, или это суеверие?

Ответ. Я думаю, что такое, разумеется, может быть, но лучше не всматриваться, а то будешь людям говорить: "П., ты гордый, и ты, отец В., гордый, и ты, А., гордый: у вас у всех на лицах одинаковые отпечатки". Конечно же, эти наблюдения ни к чему. Мы не занимаемся физиогномикой или гаданием по лицу. Мы должны стараться в каждом человеке, даже в самом опустившемся, видеть образ Божий. Истинное Христианство состоит в том, чтобы как раз не замечать в ближнем ничего плохого. Святитель Игнатий говорил, что он сподобился видеть лица своих врагов как лица Ангелов Божиих. Он смотрел на своего врага, клеветника, и тот казался ему Ангелом с сияющим лицом. Отчего это? Потому ли, что тот человек был таким на самом деле? Нет, но потому, что благодать Божия ослепляет христианина в том смысле, что лишает его видения чужих грехов. Исключение, может быть, составляют те, которые несут послушания, связанные с руководством других людей. Речь идет о духовниках, им поневоле приходится во всем разбираться, и некоторые в этом отношении имеют даже цинизм, так сказать, потому что иначе невозможно помочь человеку разобраться в себе. Опять же, они делают это не ради осуждения, а ради помощи ближним. Здесь духовник уподобляется хирургу, который вынужден совершать страшные вещи: разрезать, скажем, человеческое тело и перебирать его внутренности, но он делает это не оттого, что он садист, не ради своего удовольствия, а ради того, чтобы помочь человеку избавиться от какой-нибудь неизлечимой болезни. Вообще, всем христианам надо, наоборот, стремиться ничего в человеке не видеть, не рассматривать, какая страсть изображается у него на лице: гордость или гнев и так далее. Нужно думать, что все хорошие, кроткие, что все Ангелы Божий, что все вокруг меня святые, один я грешник. Конечно, если мы сами себе будем это повторять, то у нас такого отношения ко всем людям не появится. Лишь действие благодати может сделать человека способным так относиться к ближним, а собственными только усилиями достигнуть этого невозможно.

Вопрос. Из-за мысли о последующем покаянии и милости Божией часто мучают блудные помыслы.

Ответ. Это, конечно, просто лукавство бесовское: Господь милостив - можно и блуд сотворить. Но Господь не единственно милостив, Он еще есть и Праведный Судия, и Он может наказать не только в будущей, но и в этой жизни. И наказать так жестоко, что если это не пойдет на пользу тебе самому, то по крайней мере тем, кто тебя окружает. Отнюдь не нужно видеть в Боге одну лишь любовь, в Нем нужно видеть и справедливость, причем справедливость неумолимую. Поэтому такое лицемерное, лукавое отношение к милосердию Божию может окончиться весьма и весьма печально. И еще, если Бог так милосерд, что Он все грехи прощает, то кто тогда будет в аду? Все кто угодно, но только не я? Именно мне Бог все простит, а П. - нет. А почему? - А так, не простит и все... потому что у него на лице явный отпечаток гордости, а мне простит. Почему Он мне простит? - Потому что это я, я ведь себя люблю и все себе извиняю, значит, и Бог должен отпустить мне все грехи. А почему я обязан П. все прощать? Раз я ему не прощаю, то и Бог тоже не должен прощать. Вот какая у нас получается логика: Бог должен нас помиловать по той причине, что мы сами себя милуем. Иначе говоря, выходит, что "Бог - это я, Бог должен судить так, как я хочу".

Вопрос. Можно ли считать постом установленный в монастыре режим питания, а также исключение из рациона определенных видов пищи?

Ответ. У каждого имеется свое благословение. Одним благословлено есть десять раз в день, и им кажется, что этого мало, им нужно говорить: "Ты одиннадцать раз в день не кушай - это будет уже чрезмерно". Другой питается один раз в день, и ему этого много, ему надо и в этот один раз есть поменьше, потому что он так наестся, что лучше бы он кушал десять раз в день. Вот А. сейчас рассказал о следующем "разумном" подходе: есть так, как будто делаешь это последний раз в жизни. Установленный порядок питания, конечно, является общепринятым, но нельзя всех "стричь под одну гребенку". Один по немощи, по болезни нуждается в ослаблении установленного порядка, другому, наоборот, требуется воздержание более строгое. Иначе все это было бы слишком просто. Один - богатырь и тому, вероятно, надо есть раз в день или через день, а другому по немощи необходимо поддерживать свои силы несколько раз в день. Поэтому нельзя всех уравнять.

Вопрос. Совсем недавно я заметил, что менее смешлив, чем другие. Даже удивляюсь иногда, что люди смеются над какими-то вещами, хотя это не смешно. И в то же время я очень склонен к унынию. Может ли быть между двумя этими явлениями взаимосвязь?

Ответ. Я думаю, что не нужно в борьбе с унынием стремиться к смешливости. Если ты серьезный человек, у тебя есть некоторая серьезность, то это прекрасно, храни, удерживай это. Но с унынием нужно бороться в основном не при помощи смеха, смех - это, так сказать, маленькая хитрость, можно обойтись без него. И даже святитель Игнатий считал, что вовсе нельзя его допускать, но другие подвижники относились к этому более снисходительно, скажем Амвросий Оптинский, который и сам любил пошутить, даже писал шутливые стихи в народном стиле - двустишия или четверостишия. Однако лучше, конечно, быть серьезным. С унынием нужно бороться не при помощи шуток, а в основном, как я говорил, молитвой и памятью смертной, воспоминанием смерти.

А есть ли между этими явлениями взаимосвязь, сказать трудно. Скорее всего, никакой взаимосвязи здесь нет.

Вопрос. В одной телепередаче деревенский человек рассказывал, что он сделал себе гроб и время от времени в него ложился, а когда закрывал над собой крышку - такие мир и тишина нисходили на его душу, что "вам и представить невозможно", как он сказал. Может ли такое быть, правда ли это?

Ответ. Я не знаю, в каком состоянии находился тот человек. Возможно, он был прельщеный или ни во что не верил, только в гроб один. Мало ли встречается странных людей? Если же это действительно был человек высокодуховной жизни, имевший настоящее смирение, то могло быть и такое. В этом ничего плохого нет. У меня есть одна знакомая - благочестивая пожилая женщина, ей восемьдесят или восемьдесят один год, мирянка. Она уже много лет (я знаком с ней, наверно, лет двадцать), по крайней мере с того времени, как я ее знаю, держит у себя на чердаке (живет она в частном доме) доски для гроба, уже выстоявшиеся, хорошие, но, правда, гроб еще не сделан. Она держит их просто для того, чтобы было какое-то воспоминание. Вероятно, она эти доски месяцами не видит, но она знает, что у нее на чердаке лежат доски для гроба и что у нее уже что-то готово к погребению. И я думаю, это полезно для души. Другое дело, что нельзя превращать это в игру. Можно и крышкой гроба укрываться, и в склепе жить и так далее, но притом быть просто пьяницей. Многие опустившиеся люди живут на кладбищах, однако это не значит, что они подвижники, и если у них такие страшные лица, то не от подвига, а от совсем противоположного. Так что соприкосновение с предметами, напоминающими о смерти, само по себе не принесет пользы, если при этом нет ничего другого. Справедливо то, что состояние, описанное тем деревенским человеком, может быть и у мирянина, но при наличии у него определенных качеств, даже если речь идет о семьянине. Я такой возможности не исключаю. Как знать, у кого какая добродетель. Если тот человек - православный христианин, если он ведет очень благочестивый, очень ревностный образ жизни, то, вероятно, действительно на него находит покой. Потому что от памяти смертной отходят в сторону все суетные, греховные помыслы. И вполне может быть, что у простого человека, когда он накроется крышкой гроба - еще раз подчеркиваю: при наличии всего остального, - в душе наступает тишина. Не оттого, что он не слышит никаких звуков, а оттого, что это очень живо приводит ему на память смерть.

Когда-то показывали фильм "Веселые ребята" (приведу пример противоположный). Если помните, его герои - джазмены ехали в катафалке, кто-то лег в гроб и так далее, все это превратили в смех. И все смеются, и мы смотрим - смеемся, и сцена эта была разыграна для смеха. Поэтому гроб сам по себе, даже когда мы ляжем в него и крышкой накроемся, отнюдь не даст нам покоя.

Вопрос. Как Вы относитесь к книге Никодима Святогорца "Невидимая брань"?

Ответ. Я отношусь к ней сдержанно. По какой причине? Из-за ее происхождения. Книга эта переведена Никодимом Святогорцем с латинского языка, если не ошибаюсь, и переделана на православный лад. Сначала ее переделывал Никодим Святогорец, а потом еще немного - святитель Феофан Затворник, когда он уже переводил ее с греческого языка на русский. (Никодим Святогорец сделал перевод этой книги с латинского на новогреческий, то есть современный греческий язык, а святитель Феофан - с греческого на русский). Но в то же самое время в ней есть много полезных советов. Правда, я предпочитаю, из русских духовных писателей, святителя Игнатия, но думаю, что и "Невидимую брань" можно почитать. Лично я посоветовал бы за основу взять сочинения святителя Игнатия и, прочитав их внимательно, причем не один раз, то есть не просто прочитав, а изучив, приступить к чтению других русских писателей. В первую очередь прочесть, допустим, письма Амвросия Оптинского, Георгия Задонского, сочинения Иоанна Кронштадтского и святителя Тихона Задонского и др. Ознакомившись с творениями русских духовных писателей, писавших на нравственные и аскетические темы, можно обратиться и к древним: авве Дорофею, Иоанну Лествичнику, Иоанну Кассиану Римлянину, Варсонофию и Иоанну. Потом уже можно будет взять Добротолюбие, когда хорошо познакомишься с этими книгами, потому что в Добротолюбии говорится о некоторых тонких духовных вещах, которые требуют, так сказать, предварительного изучения других книг. Но в любом случае я бы посоветовал начать именно со святителя Игнатия, а потом уже читать и "Невидимую брань" Никодима Святогорца, и творения других писателей. И то, что совпадает с мнением святителя Игнатия, без всякого опасения можно принимать (если ты, конечно, вообще способен хоть о чем-то здраво рассудить, ведь извратить можно все что угодно), а что не совпадает - к тому относиться с осторожностью.

Вопрос. Я очень хочу слушаться свою наставницу, исправляться и каждый раз на исповеди помыслов обещаю ей это, но не могу удержаться от греха и исполнить свои обещания. Батюшка, я постоянно вижу, что, как я ни стараюсь, нет во мне послушания, нет сил удержаться от падения. Снова и снова, приходя к наставнице, прошу прощения и обещаю исправиться, прошу молиться за себя. После этого совсем ненадолго исправляюсь, а потом опять начинаю грешить. Мне уже стыдно приходить просить прощения, теперь появился страх перед наставницей. Страшно подумать, что надо вновь идти просить прощения из-за тех же самых грехов. Батюшка, мне уже жаль и наставницу, и себя, а изменений все нет. Я ведь ее уже столько раз просила: "Еще и еще потерпите и еще раз простите". Страшно уже каждый раз приходить с такими словами. Правильный ли это страх перед наставником?

Ответ. То, что ты боишься приходить к своей старице, - это, конечно, страх неправильный. Должно бояться, но не так, чтобы вовсе уклоняться от нее. Несмотря ни на что, нужно всегда быть готовым прийти, рассказать все без остатка и выслушать, может быть, даже самый строгий приговор или самое строгое обличение. Тогда будет польза. А если мы будем избегать наставника, ожидая той поры, когда исправимся, то мы все больше и больше будем грешить. Кроме того, раз ты чувствуешь, что не получается исправиться, значит, мало молишься, мало уповаешь на Бога, но надеешься на свои силы. Стало быть, нужно больше, усерднее, внимательнее, истовее молиться, и тогда будут происходить изменения. А поскольку ты надеешься только на себя, то немножко постараешься, а потом, когда случится какое-нибудь искушение, вновь падаешь. Это относится ко всем, не только к монашествующим. Духовника не нужно бояться. Хорошо было бы выбрать себе такого духовника, которому можно доверять, который имеет хоть сколько-то здравого смысла, хоть сколько-то рассуждения, и открывать ему все, что бы ни было, в том числе и самое постыдное, самое страшное, то, что, быть может, и вспомнить боишься, но знаешь, что от духовника утаить нельзя. Тогда самый страх перед необходимостью исповедывать эти грехи удержит тебя от их совершения. А если и совершишь грех, то по крайней мере будешь знать, что все равно придется тебе пойти и все рассказать, и потому есть надежда на исправление. Страх, отвращающий от исповеди, - это страх нехороший, возможно, даже бесовский, то есть внушаемый бесами.

Вопрос. Как бороться с гордостью и самохвальством, возникающими, когда замечаешь свои грехи и немощи?

Ответ. Я не понимаю, как это может быть: "гордость и самохвальство, возникающие, когда замечаешь свои грехи и немощи"? Если только в том смысле, что ты помышляешь: "Вот какая я внимательная, вижу свои грехи". Здесь, мне кажется, нужно обращать внимание не на то, что ты их видишь, а на то, что ты видишь. Видение грехов, которое у тебя есть, - это ведь не такое уж великое достоинство, - вероятно, другие видят еще больше. Я думаю, надо просто молиться и отвергать эти горделивые помыслы, как и все прочие, заботиться о своем исправлении, может быть, вспоминать о смерти, для того чтобы ничем временным, в том числе и никакими временными успехами в духовной жизни, не гордиться.

Вопрос. Вы говорите, что самопонуждение невозможно без молитвы и наоборот: молитва невозможна без самопонуждения. Как быть в таком случае, с чего начинать?

Ответ. Если говорить отвлеченно, абстрактно, все начинается с человеческого расположения, то есть с того, к чему расположена человеческая душа. Это смутное расположение часто осеняется благодатью Божией, и тогда человеку что-то открывается, допустим то, что Православие - истинная религия. Потом, если в нем есть стремление к исправлению, ему вновь что-то открывается. От нас зависит нечто очень малое, а именно: душевное расположение и какое-то конкретное его воплощение, проявление в нашей реальной жизни. Расположение не может быть без конкретного проявления. А что касается самопонуждения и молитвы, то сначала все-таки дается благодать, иначе мы вообще не знали бы, что нужно молиться и кому нужно молиться. Самопонуждение также имеет в себе некоторый, так сказать, элемент помощи Божией. В противном случае мы бы и понятия не имели, что необходимо себя понуждать, и у нас не было бы ревности к этому понуждению. Но, конечно же, наибольшие усилия нужно прикладывать именно к молитве, потому что в ней более всего проявляется смирение. Если при совершении прочих добродетелей мы чувствуем, что потрудились, то здесь мы чувствуем только, что это дал нам Бог. Мы лишь попросили Его, а Он нам это дал. Потому молитва является самой высшей добродетелью, в наибольшей степени располагающей к смирению. Я думаю, что начинать надо все-таки с самопонуждения, потому что оно - в нас, а молитва - это уже нечто приобретаемое. Мы понуждаем себя к молитве, Господь дает нам благодать, и мы, имея ее, уже можем понудить себя к чему-то несколько большему, например к более внимательной, или к более усердной, или к более продолжительной молитве. Все это будет являться следствием действия благодати. Понудив себя к чему-то большему и получив благодать, мы обретаем благодатные силы - силы уже не наши, а благодатные - и некоторый свой навык, чтобы стремиться к чему-то большему. Вот так происходит духовное развитие. Если же не вдаваться в отвлеченные рассуждения, то, я полагаю, на практике нужно начинать, конечно, с самопонуждения, хотя бы и "со скрипом" шла молитва и тебе чуть ли не противно бы было произносить ее слова - бывает иногда и такое. Все же нужно себя заставлять, иначе никаких изменений не будет.

Вопрос. Для чего в Великую пятницу мы несем зажженные свечи в свои дома и изображаем копотью от них кресты? Разве не достаточно распятия, висящего на двери, кропления святой водой и каждения дома? Откуда этот обычай?

Ответ. Откуда этот обычай, я не знаю, но в России он очень распространен. Между прочим, в народе эти свечи называют громовиками, по той причине, что раньше их зажигали во время грозы и она прекращалась, конечно по вере тех, кто зажигал. Ради того, что свечи эти возжигаются во время столь благодатного богослужения, как утреня Великого пятка, когда вспоминаются страдания Спасителя (правда, в приходских храмах она часто совершается в четверг вечером - переносится ради немощи), они приобретают некоторую благодать. Каким образом это происходит? Так же, как освящаются благодатью Божией различные предметы, находящиеся в храме. Я думаю, что даже коврик, который лежит в храме, - и тот уже освящен действием благодати. И все, что находится в храме: и пол, который мы как будто бы топчем, и скамьи, и рамы, и стекла - все освящается действием благодати. Тем более свечи, которые мы специально возжигаем во время чтения Евангелия.

Я думаю, что этот обычай происходит - но это моя собственная догадка, может быть и неправильная, - от обряда благодатного огня. Когда благодатный огонь сходит на Гроб Господень, эту святыню разносят по домам, оттого, возможно, и у нас в России возникло нечто подобное. А копотью от огня этих свеч изображают кресты, поскольку считается, что она также имеет благодатную силу. Лично я не вижу в этом никакого суеверия, охотно это принимаю. Есть разные способы освящения. Вы сами, спрашивая, не достаточно ли распятия, висящего на двери, тут же прибавляете: "или окропления святой водой, или каждения дома". Значит, вы сами эти способы перечисляете: крест, сюда же можно добавить иконы, потом - окропление святой водой, каждение, есть чин освящения жилища. Есть еще, например, такой прекрасный благочестивый обычай: на ночь накладывать крестное знамение на четыре стены дома и осенять крестом кровать. Все это различные способы освящения себя и своего жилища, и ни один другого не исключает, напротив, они могут соседствовать и друг друга дополнять.

Вопрос. Как быть, когда ослепляет страсть саможаления и ропота? Никакие увещевания не помогают.

Ответ. Во-первых, я думаю, нужно заставлять себя молиться, а во-вторых, можно вспомнить примеры тех подвижников благочестия, которые, наоборот, проявили самоотвержение и терпение. Позволительно даже вспомнить, хотя это, быть может, несколько дерзновенно, евангельское повествование о страданиях Спасителя и таким образом себя пристыдить. Но, еще раз говорю, без благодатной помощи, подаваемой через молитву, едва ли какие-либо искусственные наши ухищрения нам помогут.

Вопрос. Что такое хульные помыслы и в чем различие между хульными и блудными мыслями?

Ответ. Под хульными помыслами в основном понимаются помыслы против Бога. Иногда бывает откровенное кощунство против Божией Матери, против святых икон, веры - это один вид хульных помыслов. Иногда возникает просто ругань, хула, даже какая-то отвратительная матерщина, как бы сама в уме произносящаяся и приводящая душу в мучительное состояние. В некоторых случаях хульные помыслы принимают вид блудных. То есть по видимости это помыслы как будто блудные: представляются какие-то омерзительные блудные картины, но по результату можно видеть, что на самом деле это помыслы хульные. Каково свойство хульных помыслов, каков их главный признак? - Они вызывают в душе отвращение, смущение, уныние и отчаяние. Если блудные помыслы вызывают, конечно же, сладострастие, вожделение, похоть и так далее (все это может проявляться в разной степени, но признаки все равно должны быть), то хульные помыслы для того приносятся в нашу душу врагом, чтобы привести нас в уныние и отчаяние. Поэтому борьба против хульных помыслов совершенно иная, в сравнении с борьбой против помыслов, скажем, блудных. С последними нужно бороться и отвергать их, а на первые оружие такое: не обращать на них ни малейшего внимания, презирать их и не придавать им никакого значения. Дьявол иногда представляет хульные помыслы в виде блудных для того, чтобы нас запутать. Например, одна женщина рассказывала, что она, глядя на иконы, видит какие-то отвратительные блудные картины, и оттого она и ужасалась, и унывала до такой степени, что боялась на иконы глаза поднять. На самом же деле это были, конечно, помыслы не блудные, а хульные. Отличить можно по результату. Результат хульных помыслов, в смысле воздействия их на нашу душу, - смущение, уныние, отчаяние. Дьявол хочет привести нас в отчаяние. Поэтому мы не придаем хульным помыслам никакого значения, они не наши, мы им не верим и перед Богом за них не отвечаем. Вот так и нужно отличать.

Вопрос. Что делать, если совершенно отсутствует память, или страх, смерти? Иисусова молитва не производит изменения.

Ответ. Придет время и произведет изменение, не все сразу. Я думаю, иногда человеку только кажется, что он молится много лет, а на самом деле много лет - это всего лишь три года. У всех духовное развитие происходит по-разному: к кому-то одна добродетель приходит раньше, а другая как будто бы отстает, а к кому-то - наоборот. Конечно, существует какой-то общий порядок, но общие законы тоже весьма условны. Жизнь есть жизнь, и не может в ней все у всех происходить совершенно одинаково.

Вопрос. Если человек подвержен страсти гнева, то, значит, в нем отсутствует противоположная добродетель - кротость, наверное. Или же, хотя он в какие-то моменты и помрачается страстью, добродетель в нем все же существует? Или пока мы полностью не победили страсть, в нас нет противоположной добродетели?

Ответ. Я думаю, не может быть так, чтобы в человеке не было вообще никакой кротости. Если бы в нем совсем ее не было, а был бы только один гнев, значит, это уже был бы не человек, а демон, который постоянно пылает ненавистью и больше никаких чувств не испытывает. Раз человек иногда успокаивается, в отношении некоторых предметов бывает спокойным, следовательно, какая-то кротость в нем есть, но гнев, допустим, преобладает. И в какой-то момент страсть затмевает, побеждает ту добродетель, которая в нем имеется, и даже может быть, что происходит это очень часто, чаще, чем добродетель, скажем кротость, побеждает страсть гнева. Поэтому правильно было замечено, что когда человек помрачен страстью, добродетели в нем все-таки имеются. Не стоит стремиться побеждать страсть таким вот образом: сначала в тебе присутствует только один гнев, а потом ты вдруг побеждаешь его и в тебе - одна кротость. Ведь так не бывает, по крайней мере чрезвычайно редко, в виде исключения. Изменение совершается в тебе постепенно: усиливается кротость и, естественно, ослабевает гнев. Вот как происходит, а не так: пока мы полностью не победим страсть, в нас не будет противоположной добродетели. Еще раз говорю, что если бы в нас были только страсти и совершенно отсутствовали противоположные им добродетели, то, значит, мы были бы демонами. В них присутствует одно лишь зло, а в нас зло перемешано с добром.

Вопрос. Как узнать, что страсть в душе полностью побеждена?

Ответ. Этого я как раз и не знаю. Как действуют страсти, как грешить - это я могу объяснить, а вот как узнать, что они побеждены... Я думаю так: когда при виде соблазна в твоей душе не возникает никакого движения, тогда можно заключить, что страсть побеждена. Однако испытывать себя я не советую, а то начнешь себя испытывать и окажется, что страсть на самом деле в тебе еще есть, отнюдь не побеждена.

Вопрос. После прочтения творений преподобного Иоанна Дамаскина часто думаю о прочитанном, в частности о Триипостасности Божества, о том, что каждая Ипостась проникает в другую, не сливаясь и не смешиваясь, а также о том, что каждая Ипостась вездесуща, и так далее. Начинаю этим восхищаться, прихожу в благоговейный страх. Думаю об этом и во время богослужения. Стоит ли часто размышлять над этим или лучше внимать богослужению и непрестанно молиться?

Ответ. На мой взгляд, специально размышлять об этом не нужно. Хорошо, я считаю, если во время молитвы вспоминается иногда что-то, прочитанное в Священном Писании и у святых отцов, и способствует более внимательной, благоговейной молитве. От внимательной молитвы такие вещи, если они действительно от Бога, должны усиливаться. Чтение Иоанна Дамаскина, конечно же, чтение отнюдь не плохое. Иоанн Дамаскин в своей книге "Точное изложение Православной веры" кратко, но в то же самое время глубоко излагает нам предание Православной Церкви. И страх от таких мыслей возникает по той причине, что в душе, так сказать, воскресают, являются те или иные моменты Священного Предания. Никто не может сказать, что это плохо. Другое дело - если мы увлечемся, начнем размышлять над Божественными предметами самостоятельно, тогда возникнет опасность того, что мы или запутаемся, или поддадимся гордости, - вот две опасности. Поэтому когда размышление возникает само по себе и не противоречит молитве, то это хорошо. Я думаю, что от этого и молиться легче. Например, прочитав толкование Иоанна Дамаскина на молитву "Трисвятое", мы, конечно же, лучше будем понимать, что она обозначает. В таком чтении мы нуждаемся. Иначе нам не нужны были бы ни толкования на Евангелие, ни толкования на Псалтирь и прочее. Однако в них изъясняется Священное Писание и Священное Предание, и, безусловно, чтение их приносит пользу.

Я думаю, что был приведен прекрасный пример той пользы, которую приносит чтение догматической литературы.

Вопрос. Святые отцы говорят, что какое начало монашеской жизни положишь, так она и пройдет до конца. У меня начало жизни в монастыре очень нерадивое, соответственно, и мысли совсем не оптимистические.

Ответ. Не нужно самого себя делать обреченным и, прочитав какое-то изречение, цепляться за него, для того чтобы оправдать свое уныние. Если ты вначале упал в воду, то что же тебе делать дальше? На дно идти? Или все-таки ты будешь стараться выплыть? Не так ли? Представим себе матроса, которому в начале службы случилось выпасть за борт. Что же с ним делать? Разве топить?

Вопрос. Я прочла в книге "Письма к Олимпиаде" Иоанна Златоуста о том, что праведный Авраам вонзил нож в гортань сына. Так ли это? До сих пор не слышала об этом, думала, что он лишь занес руку над Исааком.

Ответ. Я думаю, что это было образное выражение, риторическое преувеличение. Нигде ни в Священном Писании, ни у святых отцов нет намека на то, чтобы праведный Авраам вонзил нож в гортань Исаака. Видимо, настолько велика была в нем готовность совершить такой подвиг, что он как будто бы уже сделал это.

Вопрос. Меня люди хвалят, и я тщеславлюсь и горжусь даже по пустякам. У меня есть такой помысел: начать юродствовать, чтобы люди меня не хвалили. Как мне быть?

Ответ. По крайней мере, не юродствовать. Юродство - это особый, очень тяжелый подвиг, требующий необычайного мужества и смирения, необыкновенной ревности и терпения, и берут его на себя по особенному благословению Божию. А кто принимает его самовольно, тот становится юродивым на самом деле, то есть лишается рассудка.

Вопрос. Скажите: если я стала читать акафист с целью попросить святого конкретно в чем-то помочь мне, то при молитве я должна углубляться в слова акафиста или иметь в уме единственный помысел - смиренное, соответствующее моим силам прошение?

Ответ. Я считаю, что не следует иметь в уме помысел о том, что тебе нужно. И Бог, и угодник Божий знают, в чем ты нуждаешься. Внимательное чтение гораздо дороже. Не думай, что если ты не будешь иметь в уме конкретное прошение, то святой, которому ты молишься, не услышит тебя. Ему все известно, открыто Духом Святым, хотя бы ты никому о своей нужде и не говорила. Не известно людям, а угодники Божии, находящиеся в общении с Богом, через таинственное Божественное воздействие знают, о чем мы их просим. Иначе как на Небесах великомученик Пантелеимон, скажем, услышал бы то, что мы на земле здесь перед его иконой говорим. Конечно же, Дух Святой является, так сказать, проводником этих наших слов и мыслей на Небеса.

Вопрос. Плохо ли, если часто возникает желание принять постриг? Я стремлюсь к нему не только потому, что меня в нем привлекает внешнее: сам чин, одежда, - но и потому, что желаю, получив благодать, которая дается при постриге, уже навсегда отречься от мира, не оглядываться назад и еще более усердно заняться делом своего спасения. Как правильно к этому относиться?

Ответ. Думаю, что в описанном здесь отношении к постригу перемешано и хорошее, и плохое. Одежда не должна привлекать, она ничего не значит и ничего не дает. Дает - решимость отречься от своей прошлой жизни. А изменение внешнего вида, конечно, на нас, немощных, как-то действует и, возможно, приносит нам какую-то пользу, но действует именно как на немощных. И может статься, что мы поддадимся тщеславию: наденем клобук, рясу и будем считать себя какими-то особенными, как фарисеи из Евангелия, которые удлиняли свои одежды, увеличивали воскрилия риз своих и так далее. Поэтому лучше такого отношения к монашеской одежде остерегаться. Конечно, хорошо, что ты стремишься к постригу, но лучше было бы стремиться собственно к отречению от мира, а не к обряду. Господь же, когда будет нужно, когда Он увидит, что ты действительно имеешь соответствующую решимость, устроит и постриг. Не постриг дает отречение от мира, а отречение, так сказать, внешне выражается постригом.

Вопрос. Правильное ли это отношение к наставнице, если чувствуешь любовь к ней, если хочешь быть похожей на нее, подражать ей, чем-то услужить; если скорбишь при ее болезни? Духовное ли это чувство?

Ответ. На мой взгляд, это вполне нормальное, здоровое духовное чувство. Где нет любви, там невозможно и доверие. Бывает, конечно, нездоровое пристрастие, - правда, оно чаще возникает в тех случаях, когда человек имеет наставника противоположного пола. Любовь может быть разной. Разумеется, нужно бояться того, чтобы примешивались нечистые чувства, а если они появляются, то пресекать их. Когда же ты испытываешь доверие, любовь и какое-то сочувствие к наставнице, то это естественно, без этого нельзя. Мы люди, а не какие-нибудь литературные персонажи или роботы, и у нас, без сомнения, должно быть чувствующее сердце.

Вопрос. Если у меня брань или уныние, то стараюсь это скрыть и не показать чем-либо ближним. Например, если хочется плакать, то стараюсь пошутить. Иногда шутка помогает преодолеть даже свое уныние или искушение. Правильно ли это?

Ответ. Это можно допускать иногда, понимая, что шутка не главное средство. А вообще, у меня создалось такое впечатление, что девушкам всегда хочется плакать. Говорят иногда про какого-нибудь человека, что покажешь ему палец - он будет смеяться, а что касается девушек (я имею в виду послушниц), то, мне кажется, им палец покажи - начнут плакать. Скажешь: "Вон птичка полетела" - заплакали. "Птичка прилетела" - опять плачут. "Иди на послушание" - в слезы. "Уходи с послушания" - снова слезы. И так без конца плачут. Раньше я очень переживал, брал платок, вытирал слезы, думал: "Зачем же я это сказал? Она заплакала". Теперь же она часами проливает слезы - а в сердце моем не возникает сочувствия. Думаю: "Ладно, пусть поплачет". Иногда, когда времени мало, я говорю: "Знаешь, хватит плакать, там меня люди ждут. Приступим к делу". Женская природа нежная, и потому женщинам плакать очень легко. Это не те слезы, которые являются настоящими покаянными, их очень трудно выжать и у женщины, и у мужчины. Более того, чувствительные женские слезы противоположны слезам покаяния. Слезы покаяния прекращают этот плач, и этот плач прекращает покаяние. Таковы-то все эти, так сказать, девичьи переживания. Поэтому я советую презирать этот плач, относиться к нему как к мозоли на ноге.

Вопрос. От мысли о своей смерти появляется чувство страха, даже теряется душевное спокойствие. Можно ли отнести это к памяти смертной?

Ответ. Конечно, спокойствие будет теряться. Какое же может быть спокойствие от страха? Другое дело, что при помощи памяти смертной и страха Божия мы изгоняем мирскую суетность, разнообразные мирские, греховные, суетные помыслы и в этом смысле успокаиваемся. Но мы вызываем в себе другую тревогу - о своей будущей участи и этой тревогой изгоняем из себя беспокойство о различных земных заботах и скорбях. Поэтому мы в каком-то отношении успокаиваемся, а в каком-то, наоборот, приходим в еще большую тревогу. И это хорошо. Лучше беспокоиться о своем уделе в вечности, чем о земных вещах. Совершенные же христиане приходят в такое состояние, что уже не испытывают страха. Антоний Великий говорил о себе, что совершенная любовь вон изгоняет страх. Но нам, конечно, до этого весьма и весьма далеко, и, вообще, такого высочайшего духовного состояния достигают очень немногие. И если оно существует, то это не значит, что обязательно, так сказать, существует для нас.

Вопрос. Даже при внимательной молитве нет к ней сердечного сочувствия, ощущаю сухость. Отчего так происходит и как это состояние преодолеть?

Ответ. Здесь может быть много разных причин: какой-нибудь грех, отогнавший от тебя благодать, возможно осуждение, иногда просто даже усталость или физическая немощь и др. Я думаю, что самый лучший, самый здоровый подход - не обращать на это внимания и стараться, несмотря ни на что, изо всех сил молиться. Правда, некоторые, имея чрезмерную ревность, понуждают себя к молитве тогда, когда надо было бы просто отдохнуть. Конечно, здесь надо сделать оговорку: я не знаю конкретной ситуации, нужно советоваться. Порой бывает так, что человек хотя и очень устал, но все-таки имеет ревность помолиться. Пусть это будет физическая усталость, иногда умственная, если послушание связано с какой-то умственной деятельностью. Тогда имеет место некое насилие в молитве, так называемая сухость. Быть может, нужно просто отдохнуть: немножко поспать или отвлечься. На что отвлечься? На чтение, например, или на какое-нибудь занятие, дающее отдых, прежде всего душевный. После такого отдыха сердечного сочувствия в молитве становится больше, она бывает более искренней. Но еще раз сделаю оговорку, что надо посоветоваться со своим духовником или со своей старицей.

Вопрос. Иногда, подарив сестре какую-либо вещь, я начинаю потом жалеть об этом, хотя, когда дарила, такого сожаления не было. Это проявление сребролюбия или дьявольский прилог, чтобы смутить?

Ответ. Это ведь одно и то же. Некоторые из отцов говорят, что страсти - это суть демоны. Поэтому все равно: скажем ли, что это сребролюбие, или скажем, что это дьявольский прилог. Правильнее же назвать это дьявольским прилогом сребролюбия.

Вопрос. Я обращаю большее внимание на помыслы во время молитвы, чем на саму молитву, как бы охочусь за помыслами. Хочется рассказать их наставнику. Запомнить их все же не получается, и вместе с тем я наношу вред своей молитве. Как правильно поступать?

Ответ. Конечно, не нужно охотиться за помыслами. Надо рассказывать те помыслы, которые не удается отогнать при помощи молитвы. А здесь выходит, что я отвлекаюсь от молитвы, чтобы вступить в собеседование с помыслом, чтобы разглядеть его. Зачем его разглядывать? Самое лучшее, высочайшее, можно сказать, духовное состояние, о котором говорит Иоанн Лествичник, когда помыслы приходят и мы не знаем, какие именно помыслы приходили и для чего они приходили, то есть мы даже не смогли их рассмотреть. Это наилучшее духовное состояние.

Вопрос. Если видишь на улице хулиганство или на твоих глазах пьяные совершают какие-то нарушения, то позволительно ли сдавать хулиганов, нарушителей в милицию? Это грех или нет?

Ответ (батюшка смеется). Я думаю, что можно сдать, если получится. Если есть возможность так сдать, чтобы они не нахулиганили в отношении тебя, то есть нужно подумать, опасно это или нет.

Вопрос. Если кто, хотя бы и из родных, в Бога не верит, я на тех злюсь и даже в душе появляется чувство, что они для меня посторонние, раз неверующие. Почему возникает такое чувство? - От зла, от ревности или Господь Бог дает его?

Ответ. Люди всегда ищут не только родственной близости, также им недостаточно иметь лишь соседей по улице, но они прежде всего ищут единодушия во всем. Допустим, оказался бы я в купе поезда с каким-нибудь убежденным коммунистом. О чем бы мы с ним стали говорить? Или бы мы с ним совсем разругались, или бы я залез на верхнюю полку от греха подальше и повернулся бы лицом к стене, чтобы коммуниста этого не видеть, не так ли? А если бы ехали в том купе два коммуниста, то они с удовольствием поговорили бы о победе коммунистического труда или о светлом будущем. Конечно, единодушие в чем бы то ни было, правильном или неправильном, облегчает общение. О чем мне, православному христианину, говорить с коммунистом или буддистом? Мы должны либо спорить, либо выбрать какую-нибудь нейтральную тему, а их на самом деле не так уж и много. Например, будем говорить: "Вот какая хорошая погода", а потом попадется какое-нибудь здание с изображением серпа и молота - тут же и спор разгорится. У Солженицына рассказывается такой случай. В камере сидели две бывшие революционерки, но не большевички. Одна была, кажется, эсеркой, а другая принадлежала к какой-то иной партии. (Ведь на самом деле революцию сделали не большевики, а эсеры, большевики просто быстро захватили власть, она, так сказать, упала к ним в руки). Комиссары революционерок этих пытали и вообще относились к ним с большой жестокостью, бесчеловечно - не так, как до революции полиция относилась к революционерам. Здесь женщины эти проявили солидарность. Но никаких революционных гимнов они петь не могли, потому что партии, к которым они принадлежали, имели разные гимны. И они стали петь какую-то народную песню, просто потому, что у них не было другого способа, выразить свою солидарность в чем-то. Вот пример того, как люди разномыслящие не могут найти согласия. Отсюда никак нельзя сделать вывод, что их взаимное непонимание - от Бога, все это просто говорит о том, что у них разные убеждения. Если у меня, православного человека, общение с неверующими людьми вызывает гнев и дело доходит до драки, то это не значит, что эта ревность у меня от Бога, но значит, что я под предлогом усердия к Православной вере проявляю ложную ревность и на самом деле грешу. Тем самым компрометирую, между прочим, и свое Православие, свое Христианство.

Вопрос. На прошлой беседе Вы сказали, что при чистоте мыслей желание обнять, поцеловать своего наставника, духовного отца является естественным, но не пояснили, можно ли это делать.

Ответ. Не надо этого делать! А то вы все начнете меня обнимать. Нет, делать этого не надо. Я сказал, что это естественное желание потому, что мы так представляем любовь. Того, кого человек любит, ему хочется обнять и поцеловать. Но отсюда нельзя заключить, что мы должны это делать. Такое чувство бывает не только по отношению к духовнику. Иногда, в особенности после Причастия, вообще, после какой-то искренней молитвы, хочется всех обнять и поцеловать, потому что от действия благодати чувствуется любовь к ближним. Это не значит, что я должен сейчас пойти по церкви или, тем более, на улицу выйти и начать всех обнимать и целовать, не так ли? Одно дело - как я представляю себе чувство любви, другое дело - как нужно поступать. Совсем необязательно обнимать. Свою любовь, расположенность можно выразить и иначе: как-то помочь человеку, сказать доброе слово, в конце концов, улыбнуться, стерпеть какую-то обиду или колкость. Это будет разумно, и вовсе незачем всех обнимать, да еще и целовать.

Вопрос. Появилось желание слушать Псалтирь. Не всегда есть возможность пойти в храм, а дома слушать ее можно только с магнитофона. Нельзя ли, чтобы ваши чтецы записали чтение Псалтири на кассеты? Псалмы легче воспринимать на слух, кроме того, прослушивание записей поможет лучше запомнить и понять псалмы. Или это излишне?

Ответ. Делать так, конечно, можно, но не знаю, насколько это полезно. Если есть такое желание - слушать Псалтирь, то, наверно, лучше какие-то псалмы выучить наизусть и читать их во время работы - это традиционно, православно. Можно слушать их и с магнитофона, только у нас нет таких чтецов, чтобы читали красиво. Вообще, трудно дать определенный ответ, по крайней мере такое прослушивание не является традицией Православной Церкви. Быть может, оно и позволительно, но боюсь, как бы не возникло к этому такого вот отношения: это магнитофон, пожелаю - выключу, пожелаю - включу. Тогда получится такое богослужение, которое можно и выключить, прервав порой на половине псалма, и включить. Если есть желание слушать Псалтирь, если духовник советует делать это, считает, что это будет полезно, то, мне кажется, лучше было бы какие-то псалмы выучить наизусть. Начать, быть может, с тех, которые читаются во время богослужения и уже тебе знакомы, или с тех, которые производят на тебя какое-то впечатление. И во время работы вслух читать Псалтирь, как делали некоторые наши подвижники, например знаменитые просфорники Киево-Печерской лавры.

Вопрос. Как быть, если с самого детства в тебе преобладала блудная страсть и сейчас, причиняя боль, напоминает блудные грехи, совершенные в молодости, и до сих пор донимает блудными ощущениями и блудными снами? От этого смущаешься, становится противно и очень хочется очистить свою душу от блудной страсти. Во время молитвы нападает, усиливается блудное ощущение. Как быть?

Ответ. Я думаю, что молиться нужно, а если нападает, усиливается блудное ощущение, то это не значит, что ты делаешь что-то неправильно. Полагаю, дьявол нападает еще больше, еще страшнее обыкновенного как раз потому, что ты усердно молишься и пытаешься очиститься. Что касается снов, то на них не надо обращать внимания; еще необходимо сказать, что часто они снятся совсем не от присутствия в человеке блудной страсти, а оттого, что он поддается осуждению и презрению ближних. Потому-то и оскверняется блудными сновидениями. Как ни странно, но именно это очень часто является причиной блудных снов. Также они бывают от объедения. Но если речь идет о человеке немощном, пожилом, то, скорее, у него это не проявление блудной страсти, а следствие осуждения. Кроме того, в записке говорится, что тебе от всего этого противно. Значит, причина не в блудной страсти. Когда действует блудная страсть, то бывает не противно, а приятно. Поэтому мне кажется (надо, конечно, разобраться), что это может быть и хульная брань, смущающая воспоминаниями о прошлых грехах, к которым на самом деле сердце твое уже остыло и которым оно не сочувствует. Зачастую эти воспоминания смущают и приводят к унынию. Надо проследить за тем, появляется ли при воспоминании о прошлых грехах уныние, смущение, отвращение, отчаяние. Если нечто подобное есть, то все это больше похоже на хульную брань. Сказанное относится отнюдь не ко всем, каждый пусть рассуждает о себе отдельно. В принципе, блудная страсть бывает у людей даже и в старости. Все возможно, разные встречаются люди. Но скорее всего, лишь в исключительных случаях человек немощный плотью испытывает такое сладострастие.

15 февраля 1998 года.

Игумен Авраам (Рейдман). Беседы о духовной жизни. Часть 5. - Екатеринбург, Изд-во. Ново-Тихвинского женского монастыря, 2001. - 55 с.
 






Copyright © 2001-2007, Pagez, hosted by orthodoxy.ru
Православное книжное обозрение